Филолог Янина Солдаткина: «Интеллигент — это человек, который подвергает все собственному осмыслению»

Тихон СЫСОЕВ

26.06.2021

фото: www.studizba.com


Когда мы говорим о культурном человеке, то применительно к России всегда вспоминаем об интеллигенции. В нашей стране многие годы она выступала в качестве законодателя не только подлинно культурного вкуса, но и зачастую подлинно нравственной позиции по отношению к власти и народу. Особенно сильно эта миссия русской интеллигенции проявилась именно в советские годы. О том, как эти люди воспринимали свою культурную роль в советском обществе и можно ли считать, что в сегодняшней России интеллигенции больше нет, мы поговорили с Яниной Солдаткиной, доктором филологических наук, профессором кафедры русской литературы XX–XXI веков Московского педагогического государственного университета (МПГУ).

— Янина Викторовна, как вам кажется, почему именно в России возникает эта особая фигура, которая в какой-то момент начинает выступать в качестве эталона культурности, — фигура интеллигента?

— Действительно, я соглашусь с тем, что интеллигенция — это чисто российское явление. Даже само слово вошло во все международные базы данных с пометкой, что это специфически русское понятие. Формирование «интеллигенции» началось еще в середине 60-х годов XIX века. И связано было с тем, что определенное количество образованных людей, причем необязательно дворянского происхождения, создают целую среду, в которой поддерживались определенные жизненные принципы.

Речь идет не просто об образованности, развитости интеллекта, но об «умственной порядочности», как это, на мой взгляд, очень удачно сформулировал академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Иными словами, интеллигенту свойственны еще и некие нравственные установки. Поэтому, как считал Лихачев, интеллигентами можно назвать и декабристов, а если идти дальше, в глубь веков, то и Андрея Курбского, вступившего в знаменитую полемику с Иваном Грозным.

— Выходит, что судьба русской интеллигенции, если смотреть на нее через оптику Лихачева, всегда связана с тем, чтобы находиться в оппозиции к власти или хотя бы дистанцироваться от нее?

— Скорее, он говорит о том, что культурному человеку в России была свойственна независимость мышления. Иными словами, интеллигент — это человек, который не входит в корпорации, не поддается давлению массовой мифологии, но подвергает все собственному осмыслению. И конечно, независимость мышления довольно часто приводит человека к тому, что он оказывается в оппозиции. Причем необязательно к действующей власти. Это может быть и оппозиция, например, к вирусному мнению в «Фейсбуке».

При этом нельзя не вспомнить знаменитый момент из «Братьев Карамазовых» Достоевского, когда писатель с иронией замечает, что дайте русскому школьнику карту звездного неба, он ее вернет вам на другой день исправленной. То есть столь радикальная ставка на сомнение иногда может носить и комический характер. Однако для Лихачева важно было подчеркнуть, что интеллигент никогда не принимает готовых истин. Знаете, есть такая яркая и уже расхожая цитата из Баратынского — «лица необщим выраженьем». Вот интеллигент им обладает.

Но зачастую это действительно приводит его во внешнюю конфронтацию с властью, как это было у Курбского, у декабристов или у диссидентов. Но это может оборачиваться и внутренней эмиграцией, как это было у того же Лихачева, который, побывав на Соловках, всю оставшуюся жизнь занимался древнерусской литературой. Это может быть и позиция принципиальной аполитичности, каковую с разной мотивировкой занимали Иосиф Бродский или Борис Пастернак.

— Но почему, на ваш взгляд, именно в России культурный человек или интеллигент — это тот, кто априори находится в оппозиции?

— Здесь я бы привела пример Александра Пушкина — человека, конечно, не обделенного независимостью мышления. Думаю, что все помнят его «Капитанскую дочку», где изложена его важная для нашей беседы историческая концепция. Суть ее в том, что между верховной властью и народом, воплощаемым Пугачевым и Савельичем, необходима некая «прослойка», или соединительная ткань, которая, считал Пушкин, должна обеспечить коммуникацию между «верхами» и «низами». Таким медиумом для него были древние дворянские роды, а впоследствии, добавим мы, им стала интеллигенция.

И конечно, Пушкин прав: что в царской России, что в советской у народа не было своего представительства. Крестьяне, о которых в том числе переживали декабристы, его не имели. В советское время крестьяне и — в меньшей степени — рабочие также очень долго не имели своего открытого публичного представительства. И в итоге в роли их неформальных представителей выступила русская интеллигенция, которая в основном выполняла эту задачу через литературу.

Поэтому, отвечая на ваш вопрос, можно сказать, что особенность культурного человека в России, который часто ставил себя в оппозицию к власти, была во многом связана с особенностью политического устройства самой страны, где интеллигенция — по крайней мере таким был идеал — выступала как посредник, как некая сила, которая пытается в публичном пространстве озвучить интересы народа.

— В таком случае для чего Сталин совершенно явно решил выделить интеллигенцию в отдельную страту, в каком-то смысле даже противопоставив ее народу?

— Думаю, что если и говорить об особой культурной политике Сталина, то имеет смысл обратиться к ситуации после 1929 года, после изгнания Троцкого. Дело в том, что Троцкий очень активно заигрывал с интеллигенцией и был в какой-то степени кумиром определенной ее части. В частности, он как раз считал, что интеллигенцию можно и нужно использовать в целях пропаганды.

Мы прекрасно помним, как часть леворадикальной интеллигенции в ранние советские годы, из среды тех же футуристов, не просто сотрудничала с властью, а в какой-то степени этой властью была. Однако уже в 20-е годы было понятно, что часть мыслящих, думающих, образованных людей все больше и больше не соглашается с тем, что и как происходит в стране, и пыталась противостоять этому прежде всего в эстетическом отношении, которое зачастую приравнивалось к политическому.

А вот после 1929 года начинается, как сказали бы теперь, зачистка информационного поля. В первую очередь Сталин и партийные органы берут под полный контроль литературу — по сути, единственное на тот момент массовое средство передачи информации.

Распускаются все частные творческие союзы, а вместо них в 1934 году создается Союз писателей, куда допускается только та часть творческой интеллигенции, которая выказала власти свою лояльность и которая дальше будет заниматься тем, что доводить до массового читателя точку зрения партии. Но и тут, увы, не обходится без очень трагических историй публичных шельмований, покаяний.

— А была еще трагическая судьба Андрея Платонова.

— Платонов здесь — это отдельная и во многом значимая история. Для меня он — один из самых показательных примеров судьбы культурного человека в Советском Союзе. Потому что, с одной стороны, он был человеком из рабочего класса. То есть у него не было университетского, интеллигентского образования. Он был гениальным самоучкой и до сложнейших философских вопросов дошел своим умом. В этом смысле Платонов — это пример того, как революция «открыла шлюзы», дала возможность стать интеллигентным, образованным тем, кто, может быть, при царской России этой возможности не получил.

Но главное, что Платонов, казалось бы, абсолютно веривший в коммунизм — одно время был даже кандидатом в члены партии, — в 1928 году написал роман «Чевенгур», для того чтобы объяснить власти, что революция пошла не по тому пути, что насилие не является революцией. А потом он пишет повесть о коллективизации «Впрок», которую одни восприняли как гимн коллективизации, однако Сталин, как известно, пришел от нее в ярость. Есть легенда, что он на полях номера «Красной нови» с текстом повести пишет: «сволочь, подлец», и потом вызывает к себе Фадеева, тогдашнего редактора журнала, для объяснений. Разразился ужасный скандал. И, говорят, Платонов ответил на все это показательно: «Я писал для одного читателя, он меня не услышал».

И здесь мы вновь видим эту специфическую для русского культурного человека функцию — выразить мнение самых бедных и беззащитных. В данном случае — несчастных крестьян. Ведь позиция автора повести «Впрок» совершенно понятна: «Мы за коллективизацию, но не надо устраивать ее насильно, не надо над нами издеваться».

— Тем не менее, как вы сказали, советская интеллигенция выбирала разные стратегии — что по отношению к власти, что по отношению к народу. И хочется понять, как эти люди, которые чувствовали себя носителями культуры, жили в страшных условиях ХХ века — перед лицом репрессий, войны, голода, иногда и предательства?

— О некоторых примерах мы уже с вами успели поговорить. Можно привести еще один пронзительный пример — Осипа Мандельштама. Сначала он пытается как-то принять советскую власть. Потом, проезжая во время Гражданской войны от Петрограда до Крыма, претерпевает массу лишений и возвращается в столицу человеком, уже не разделяющим советских взглядов.

К концу 20-х годов он доходит до того, что начинает писать антисталинские стихи. Причем не просто пишет, но и читает их всем подряд. И естественно, условно, на десятом слушателе его арестовывают. В каком-то смысле здесь он выступает как бесстрашный пророк-обличитель того, что считал несправедливым в сталинском тоталитаризме. Но затем выясняется, что он совершенно не готов к последствиям. Что он интеллигент, а не боец с режимом и не готов к пыткам, к заключению. Он чуть не сходит с ума и в результате разных, трагических перипетий, попадает в страшную для него ссылку в Воронеж.

Здесь он лишен общения со своим кругом, с близкими по духу людьми. Читает одни советские газеты и пишет знаменитый «Воронежский цикл», в котором, между прочим, пытается вписаться в мейнстрим, посвятив Сталину так называемую «Оду», рассуждает о собственной «вине» перед государством. Но я думаю, что это было такое явное интеллигентское сомнение в собственной правоте, искренняя попытка понять — «может быть, народ правее меня».

Апелляция к народу, стремление, долг, как хотите, быть сопричастным народу, встречается у многих авторов этого времени. Как у Пастернака его доктор Живаго — это воплощение интеллигента, который считает, что мужчина должен, стиснув зубы, разделить любую судьбу своей страны. Это же, к слову, мы встречам и у Ахматовой: «Я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был». То есть эта сопричастность народной судьбе в глазах советской интеллигенции — очень важная категория культурного человека.

Другое дело, что ни у Пастернака, ни у Мандельштама, ни у Ахматовой этой сопричастности не получается достигнуть до конца. Потому что они другие — и отношение к ним совсем другое. Умный, культурный, интеллигентный человек подозрителен априори. Он не ходит строем, не поет гимнов, не подписывает писем, чего, увы, подчас от него требовала советская действительность.

Более того, что бы эти люди ни говорили о народе и о своем желании быть с ним, им всегда была невыносима мещанская культура и люди, живущие одними собственническими интересами, пытающиеся обустроить свою маленькую частную жизнь.

— Да, классическая поза культурного человека, особенно в России, когда любая практичность — это плохо.

— Вот именно. Лучше Обломов, который лежит на диване, чем практичный Штольц, к которому отношение всегда было холодное, если не брезгливое вовсе. И отсюда же, к слову, возникает стратегия ухода во «внутреннюю эмиграцию». Причем выражалось это необязательно так, как у Шаламова, который прямо антиправительственной деятельностью занимался. Но почти всегда эта дистанция была продиктована одной задачей — сохранением культуры как таковой. Удержать ее от полного уничтожения — как в физическом смысле, так и в духовном.

Вновь вспомним, как тот же Дмитрий Лихачев, который занимался вроде бы безобидными вещами, с точки зрения советской власти, — древнерусской литературой. Однако благодаря этому он косвенно способствовал сохранению православной культуры, пережившей колоссальный урон что в сталинские годы, что в хрущевские.

— Мне кажется, что пока все то, о чем мы говорили, в большей степени касается довоенного периода. И война в этом смысле стала очень важным рубежом — в том числе и в судьбе советской интеллигенции. Как вам кажется, можно ли говорить о том, что после войны ее мироощущение, как и задачи, которые эти люди культуры перед собой ставили, претерпело изменение?

— С одной стороны, война в какой-то степени способствовала легализации интеллигенции, ее выходу «на свободу». Начали печатать Ахматову, Платонова, которого только тогда молодое поколение советских писателей и узнало. С другой стороны, это потепление было временным, до 1946 года. Очень скоро гайки вновь начали закручиваться.

Реальные же изменения в жизни советской интеллигенции пришли уже во время хрущевской оттепели. Ведь Хрущев, хоть и совсем не был интеллигентом, понимал, что для разоблачения «культа личности» ему эти люди могут пригодиться. Не случайно Твардовский умудрился протолкнуть в печать «Один день Ивана Денисовича» именно под соусом борьбы с культом личности, и эта повесть взорвала советское общество.

В оттепельные годы начался настоящий расцвет. Состоялось первое «возвращение» в печать писателей, эмигрировавших или загубленных в 1920–1930-х годах. Вновь издают Пильняка, Бунина. Начинаются знаменитые чтения возле памятника Маяковскому.

И все это привело к тому, что после шестидесятников, которые еще грезили о том, что они, будучи культурными и политически активными людьми, способны повлиять на курс развития страны. Интеллигенция 1970–1980-х годов выбирает, по сути, две стратегии. Либо она принципиально отказывается от взаимоотношений с властью. Как пел Борис Гребенщиков, безусловный интеллигент, возникает «поколение дворников и сторожей», которое последовательно выбирает «этику ухода». Уходят в такие места, где они окажутся от партии и политики как можно дальше. Либо эти люди становятся диссидентами. Причем, как правило, с сильно идеологическим уклоном.

— Осталось ли сегодня что-то от этого образа советского интеллигента — носителя эталона культурного человека? Часто встречается мысль, что ничего подобного в современной России уже не осталось, что сама возникшая на обломках СССР действительность таких людей больше не предполагает.

— Думаю, что в каком-то смысле вы правы. И мне кажется, что изменилась сама среда обитания интеллигента — медиасреда. Главным образом в том, что сейчас мы живем в состоянии максимальной открытости. Условно, каждое наше телодвижение видно всем и всеми постоянно обсуждается. И конечно, в столь открытой среде исключена та закрытость, интимность, возможность оставаться наедине с самим собой, которая столь важна интеллигенту.

Кроме того, не стоит забывать того, о чем как-то сказал герой фильма «Берегись автомобиля»: «Деньги, товарищи, еще никто не отменял». Для большинства современной интеллигенции культура — это еще и способ зарабатывать деньги. Хорошо было советскому интеллигенту, который где-то работал, получал какие-то более-менее приемлемые деньги и мог позволить себе не заботиться о быте. Не секрет, что тот же доцент был пожизненно обеспечен. Иными словами, эти люди так или иначе были освобождены от забот, связанных с зарабатыванием денег в той степени, в какой люди интеллектуального труда обременены ими сегодня.

Сейчас на гонорары может жить только, наверное, писатель плана Дарьи Донцовой. Скажем, и Водолазкин, и Прилепин вынуждены заниматься далеко не только писательским трудом. А поскольку они зависимы от разных коммерческих структур, мы не можем быть уверены в чистоте, так сказать, их мотивации.

— То есть нет самого главного — независимости, свойственной модели культурного человека в России.

— Верно! Мы не можем говорить и о независимости писателя как таковой, так же как не можем говорить про интеллектуальную независимость ни одного из членов ведущих университетских корпораций.

Можно сказать, что в каком-то смысле сама социальная структура не находит сегодня места интеллигенту. Но, с другой стороны, писатели все-таки еще остаются властителями дум, по крайней мере, в нашем сознании они на это претендуют, мы к их мнению, к их произведениям прислушиваемся. Читая «Лавра» или «Авиатора» Водолазкина, мы можем пережить очень сильные нравственные волнения, по-новому взглянуть на Гражданскую глазами героев «Зимней дороги» Леонида Юзефовича...

Так что я не стала бы утверждать столь категорично, что интеллигенция исчезла, растворилась в небытии. Должна смениться эпоха, чтобы мы смогли непредвзято посмотреть и оценить наше время. Может быть, подлинная интеллигентность — она для современности своего рода нравственный и культурный идеал, недостижимый, но прекрасный, необходимый и, так сказать, чаемый, чему и наша беседа — доказательство.

Материал опубликован в  № 1 печатного номера газеты «Культура» от 28 января 2021 года в рамках темы номера «Культурный человек XXI века: каким он должен быть?».

Фото: www.studizba.com. На фото на анонсе --  картина Федоровой  Т.С. "Гости в мастерской художника", 1981