Не наш он, Иуда рыжий: театр психодрамы «Многоточие» исследует анатомию предательства

Тьма Страстной Седмицы, завораживающие напевы уда, в глубине черной коробки сцены крест. Под ним, свернувшись калачиком, спит босоногая Магдалина. Здоровенный рыжий детина с заплывшим глазом и запекшимся кровавым пятном на половину лица ведет ночной дозор. Его можно принять за центуриона Крысобоя, по крайней мере вид у ученика Христа весьма угрожающий…

«Иуда Искариот» — самый сложный и поздний (начало в девять вечера) спектакль в психологическом, читающем «Многоточии», которое полюбилось зрителю за «Цветы для Элджернона» и «Вино из одуванчиков».
Иуда в исполнении молодого актера Эдгарда Арутюнова (а играет он так, что его персонажа жалко, но с ним страшно встретиться взглядом) — это очень андреевский Иуда: рыжий и безобразный, хорошего роста, физически крепкий, инфантильный, вечно пытающийся разжалобить, льстивый дурной человек, «любопытный, лукавый и злой, как одноглазый бес». Он «влезает в дом тихо, как скорпион, а выходит с шумом». Но, как мы знаем, Иисус не послушал советов, «с духом светлого противоречия, который неудержимо влек его к отверженным и нелюбимым, он решительно принял Иуду и включил его в круг избранных».

 
Но принимали ли Иуду апостолы и любил ли его Иисус? Этим-то вопросом и задавался парадоксалист Андреев, когда решился взяться за повесть, навлекшую на него шквал критики. С канонической точки зрения современникам было ясно: поступок Иуды — результат чар сатаны, предатель и вор не заслуживает внимания, а рассказывать о нем приходится только в связи с дальнейшими событиями. «Отвратительная смесь садистской жестокости, цинизма и любви с надрывом»; «Сочиненный Андреевым Иисус — Иисус рационализма Ренана, художника Поленова, но не Евангелия»; «От апостолов приблизительно ничего не должно остаться, только мокренько» — такие отзывы первый русский писатель-экспрессионист получил после выхода в свет его «фантазии о добре и зле, Христе и проч.». Отзывались Розанов, Журавская, Толстой… Впрочем, реакция была предсказана Горьким: «Вещь, которая будет понята немногими и сделает сильный шум».

Как рассказывает постановщица спектакля, художественный руководитель театра «Многоточие» Светлана Бутузова, идея была в том, чтобы «разобраться в мотивах, взглянуть на описанные в Евангелии события с другой точки зрения, исследовать психологию предательства и внутренних противоречий главного героя».

 
— История Иуды, конечно, не из тех, куда хочется запускать руки и, тем более, привносить что-то свое. Она больше меня, да и «Иуда Искариот» Леонида Андреева — не пьеса. Это — большая литература, и мы взяли из повести то, что нам было близко. Поскольку по одному из своих образований я психолог, работающий в телесно ориентированном ключе, мне хотелось соединить слово и тело, ведь только так получается правда. Движения не врут, — рассказала Светлана Бутузова «Культуре».

 
Зрители отмечают, что актеры «говорят телами, взглядами, паузами, которые звонче любых слов». Пластически действие основано на контрастах. Так, в первой сцене ученики изображены как заводные игрушки, которые двигаются в рамках замкнутого цикла, и только Иуда представлен как живой, импульсивный и нервный персонаж. В последующих сценах, особенно в иммерсивной части, где действие выходит в зал, а сценическое пространство расширяется за счет участия зрителей и ведущей к софитам лестницы, сгорбленный, размашистый и «неудобный» Иуда диссонирует с плавными движениями танцующих учеников, особенно — с пластичной, гибкой Магдалиной в исполнении Лили Журавлевой.

 
На замысел работает и текст инсценировки. Бутузова, как и Андреев, начинает раскрывать образ Иуды со стороны, мы видим его глазами других людей.
Например — апостола Петра, который у Андреева говорит так твердо, будто «прибивает гвоздями»: «Это ничего, что у тебя такое скверное лицо. В наши сети попадаются еще и не такие уродины, а при еде-то они и есть самые вкусные. И не нам, рыбарям Господа нашего, выбрасывать улов только потому, что рыба колюча и одноглаза. Я видел однажды в Тире осьминога, пойманного тамошними рыбаками, и так испугался, что хотел бежать. А они посмеялись надо мною, рыбаком из Тивериады, и дали мне поесть его, и я попросил еще, потому что было очень вкусно».

Иуда обретает голос не сразу. Вначале он лишь произносит реплики: «Все завидуют храброму, сильному, красивому Иуде» или «Мне трудно дышать, как болит грудь»... Знакомство с ним начинается с довольно известного монолога о том, что бедного доверчивого Иуду обманывают даже собаки, «когда он ласкает собаку, она кусает его за пальцы, а когда он бьет ее палкой, она лижет ему ноги и смотрит в глаза, как дочь».

 
В финале, когда исполненный отчаяния Иуда вешается, испытываешь смешанные чувства — этот кошмарный, утомительный, как муха, изломанный, как ненужный ребенок, здоровенный детина по-своему любил Иисуса.
В чем же заключена морфология предательства? Ответ, как ни странно, я нашла у Достоевского, почему-то вспомнив про «Село Степанчиково» и предупреждение рассказчика, касающееся одного из хрестоматийных подлецов русской классики Фому Фомича Опискина. Тот прорвался к читателю ближе к двадцатой странице сквозь долгое повествование о моськах генеральши Крахоткиной.

 
«Фома Фомич есть олицетворение самолюбия самого безграничного, но вместе с тем самолюбия особенного, именно: случающегося при самом полном ничтожестве, и, как обыкновенно бывает в таком случае, самолюбия оскорбленного, подавленного тяжкими прежними неудачами, загноившегося давно-давно и с тех пор выдавливающего из себя зависть и яд при каждой встрече, при каждой чужой удаче. Нечего и говорить, что все это приправлено самою безобразною обидчивостью, самою сумасшедшею мнительностью. Может быть, спросят: откуда берется такое самолюбие? как зарождается оно, при таком полном ничтожестве, в таких жалких людях, которые, уже по социальному положению своему, обязаны знать свое место? Как отвечать на этот вопрос?»

Фото: Константин Луценко/предоставлены пресс-службой театра.