Шура: трикстер, сирота и голос девяностых

Кто бы ожидал, но книга Шуры «Смех и слезы», презентованная на недавнем книжном салоне non/fictioNвесна, неожиданно оказалась чем-то большим, чем просто мемуары эпатажного певца. Во-первых, книга неплохо написана. Во-вторых, интересна не только фанатам вышеобозначенного персонажа. Самое ценное в ней — великолепный срез эпохи девяностых. История талантливого парня, который оказался не нужен даже собственной матери, а свой дар разменял на кабаки, барахолку и потеху — это метафора времени, в котором нам всем пришлось выживать.

С особой яркостью Александру Медведеву удается показать «лихие девяностые». Его описание барахолки, где кусок картонки под ногами ценился выше школьного аттестата, — очень точная метафора времени, когда дети вместо уроков осваивали науку выживания: купил подешевле, продал втридорога.

За этой картонкой кроется кое-что еще, о чем редко говорят вслух. Как сказала одна поэтесса: встаешь на пресловутую картонку мерить джинсы и чувствуешь, как земля поворачивается под тобой — от стыда. Мы все тогда жили с этим адским, липким стыдом за нищету, бесприютность, за то, что приходится становиться частью базара. Кто-то заталкивал эти чувства поглубже. А Шура попытался стыд капитализировать.

Ему платили за то, что он вышел на сцену беззубым, с волосами, покрашенными белой гуашью, в сверкающих лохмотьях и трусах. Сам же и пишет в книге: «Поверить не могу, что я в таком виде выступал в Кремле». Нет, это не про свободу самовыражения, это про адов зашквар, который стал профессией. Почему талантливый парень согласился на роль чучела? Потому что другой роли ему не предложили. Потому что быть шутом при дворе — это тоже способ быть замеченным. Способ выжить.

Есть пронзительный эпизод, который многое объясняет в феномене Шуры. Он рассказывает, что в детстве у него не было музыкальных учителей, нотных тетрадей и педагогов. Мечту стать певцом заронила заставка из мультфильма «Чип и Дейл». В песенке американских бурундуков пелось про спасателей, которые всегда придут на помощь. И тут волей-неволей вспоминается крапивинский сюжет про мальчика со шпагой, который верит, что в трудную минуту на помощь обязательно придут всадники.

Мальчикам непременно надо во что-то верить. Но какую веру могла дать ребенку пресловутая perestroika и родители, которые, по сути, предали собственного сына?

Герой книги не скрывает, что низко пал. Он не оправдывает себя. Но импонирует то, что и на дне его не оставили понятия чести и достоинства. По мере сил он старался помогать тем, кто слабее: бомжам, проституткам, асоциальным элементам. Он раздаривает им деньги, шоколадки, собственный гардероб и описывает фантасмагорическую картину, как бомжи, разодетые в его каблуки и боа, греются у зимнего костра.

Он восхищается и зарвавшейся домработницей, которая постоянно ворует у него деньги. В череде уморительных сценок Шура пишет, как прятал гонорары то на люстре, то в мусорных пакетах, но хитроватая бабуля всегда оказывалась победительницей. Особенно хорош эпизод, когда отчаявшийся Шура засунул свои доллары в кусок свинины и положил мясо в заморозку, а на следующее утро проснулся от скрипа мясорубки. «Хорошо что проснулся, Саша, скоро котлетки будут», — не моргнув глазом поприветствовала вороватая дама.

В общем, какое время, таковы и мальчики со шпагами. Но, самое удивительное, что спасатели и впрямь приходят на помощь. Словно Вселенная, услышав детский призыв, подбрасывает ему покровителей. Ему помогают тренер Вениамин Пак, сквозь брезгливость и отвращение — композитор Павел Есенин, случайные знакомые и даже бомжи, ставшие его телохранителями.

И вот что удивительно: то самое звучание, которое он уловил в мультфильме и позже развил в студийной работе, оказалось удивительно живучим. Шура не знал нот, но каким-то чудом создал саунд, опередивший время. Наша учительница музыки, далекая от попсы, однажды заметила: «Не нужно смеяться, но у Шуры очень приличный звук, на западный манер». Его хиты «Don-don-don», «Отшумели летние дожди» сделаны профессионально, плотно, с вниманием к аранжировкам. Сегодня они звучат не как архаика, а как добротная танцевальная классика, которую можно ставить в один ряд с западными треками того времени.

За эпатажем и клоунадой скрывается очень узнаваемая травма. Это еще одна история «сироты на морозе» — как у Юры Шатунова, только с той разницей, что мать была жива. Холодная, закрытая, она сначала сдала «неуправляемого» сына в интернат, где его ежедневно били старшие подростки, а позже предпочла ему бывшего зэка-гробовщика. Четверть века они не разговаривали.

Шура пишет об этом без надрыва, почти буднично, и от этого еще больнее. Он не умеет долго обижаться, не винит мать — просто констатирует: нехватку любви он всю жизнь пытался восполнить — деньгами, славой, подарками случайным людям, собаками. «С собаками у меня отношения сложились лучше, чем с людьми», — признается в финале.

Эта попытка заслужить любовь матери удивительным образом рифмуется с попыткой заслужить любовь родины. Мы все тогда — дети девяностых — были не нужны своей стране. И каждый по-своему, пытались ей понравиться, доказать, что мы чего-то стоим. Кто-то строил бизнес, кто-то уезжал, кто-то спивался. А Шура пел и паясничал. И страна его заметила — но ровно в той роли, которую сама же ему и отвела. Роли шута.

Первый покровитель, каратист Вениамин Пак преподавал ему урок: человек должен быть благодарным за все. Шура усвоил наставление. На страницах книги он много благодарит: бабушку, Пака, продюсера и даже домработницу, укравшую его деньги.

С особой, почти религиозной серьезностью он пишет об Алле Пугачевой. «Я удостоился чести застегнуть ей сапоги», — говорит он без тени иронии. И в этом «удостоился чести» — вся механика унижения, превращенного в привилегию. Примадонна была той самой Барыней, которая диктовала правила игры. Шуту позволялось стоять рядом, застегивать замок на сапоге и быть благодарным за эту милость. И он был благодарен. Потому что в системе координат девяностых даже такое признание было лучше, чем полное забвение.

Книга Шуры — не пособие по достижению славы. Это история о том, как человек, которого никто не учил жить, учился этому сам. Он не нашел себя ни в бизнесе, ни в семье, ни даже в собственной идентичности — гендерной, человеческой, какой угодно. Он словно завис между мирами: не мужчина, не женщина, не взрослый, не ребенок, не звезда, не маргинал. Его амплуа — вечный трикстер, шут при дворе шоу-бизнеса.

Но при этом песня, рожденная из детской веры в бурундуков-спасателей, оказалась сильнее и долговечнее самой эпохи.

Как это ни парадоксально, но его песни до сих пор поют. А хит «Твори добро» так и вообще вошел в школьные учебники Казахстана.