Искушение Машенькой

В конкурсе документального кино 48-го ММКФ Валерия Гай Германика представила фильм «Машенька» — историю любви продюсера Марии и бомжа Эдика.

Мастер честной, как слеза пьяной школьницы, провокации Валерия Гай Германика сняла довольно релятивистское кино, призванное, судя по релизу, стирать «грань между наблюдателем и персонажем». Впрочем, заодно оказалась подтерта и граница между нормой и маргиналией, а по большому счету, между правдой и вымыслом, настолько эфирной кажется ее невымышленная героиня — «интеллигентная барышня» с несколькими иностранными языками, подруга, продюсер и волонтер Мария Гаврилова. И это, несмотря на любовь с бомжом, разговоры пор секс-игрушки, мобилку на прикроватной тумбочке и публичное разрешение от бремени в кадре. Видимо, «работает» и магия имени, точнее, его формы: «Машенька» — это роман Набокова, пьеса Афиногенова, военная лента Юлия Райзмана, медведями, заметьте, заправляет не Машенька, а Маша.

Если не знать всех вводных, и на этот фильм, скажем, опоздать, можно подумать, что автор «Школы» и «Краткого курса счастливой жизни» увлеклась «скрепным кино» — именно так режиссер отрекомендовала свою предыдущую работу — «байопик» легенды ММА Александра Емельяненко, выпущенный из производства пару лет назад и только сейчас купленный стриминговыми платформами. Пьяные выходки бойца были показаны настолько документально, что некоторые критикессы опасались за безопасность самой Валерии. Новый сюжет, местами также вписывается в ту часть «традиционного» дискурса, где боль за отчизну измеряется стаканами, а женственность — пренебрежением макияжем и долготерпением. Но доводы рассудка меркнут, когда видишь, как же ребята бывают счастливы...

«Я еду к моей Машеньке. Машенька, ты меня примешь?» — шепчет в трубку опухший с похмелья, невесть где ночевавший несколько суток Эдуард. Харизматичное грубой лепки лицо, из тех, что любят «большие художники», пачкающая одежда, но интонация набоковская. Вот также «Машенька, Машенька» повторял белоэмигрант Ганин и «набирал побольше воздуха, и слушал, как бьется сердце и гудят телеграфные столбы», а дома, «раскинув руки, как человек, оцепеневший среди молитвы, смутно белела в темноте сброшенная рубашка». Наверное, я никого не удивлю, если напомню, что страницами двумя ранее Ганиным была довольно грубо брошена давно раздражавшая его Людмила с ее противной желтой стрижкой по моде, а Машенька ехала в Берлин вовсе не к нему, а к своему мужу и приятелю набоковского персонажа... Но там ничего и не вышло, так что вернемся к Гавриловой, которая, кстати, демонстрирует такие чудеса долготерпения, что всем этим вашим феминисткам с их «арбузерами» и «редфлагами» впору забиться под плинтус. Дело в том, что Эдик, какими калачами его ни встречай, все равно рано или поздно уйдет, потому что главная его страсть — бродяжничество. И, как мягко ни реагируй на выпады, все равно обматерит — он еще же алкоголик с ПТСР. В какой-то момент набравшийся в подъезде герой произносит слово «Горловка», но эту версию развенчивает сама Гай Германика, рассказавшая, что Эдик не был участником СВО. Он родился на Чукотке, случайно оказался на Донбассе в 2014 году, после чего у него развилось посттравматическое расстройство. Да и вообще, все начиналось с питчинга Минкульта, одобрившего идею снять документалку про аутрич-волонтеров, работающих с бездомными, проститутками, больными СПИДом.

— Пришли в «Ангар спасения», познакомились с Эдиком, он там был и бомжом, и волонтером, Маша неожиданно с ним замутила, после чего пришлось снимать уже историю, которая абсолютно не понятно, куда вывернет, — рассказала на пресс-конференции ММКФ Валерия Гай Германика, добавив, что ее кино — «про внутреннюю революцию и ее цену». «Борьба с зависимостью, отторжением, тягой к улице и страхом быть настоящим, но в этой борьбе вопреки всему мы видим радикальный акт признания человечности в том, кого обычно не замечают. Это фильм не о бездомных и волонтерах. Это фильм о границах, которые рушатся, когда мы наконец начинаем видеть друг в друге людей».

Часть критиков считала «Машеньку» возвращением к истокам и одновременно шагом вперед в творчестве нашего главного кино-экзистенциалиста. Отмечали, что фильм сохраняет узнаваемый стиль — провокационность, фокус на «неудобных героях», режиссер использует свой знаменитый метод наблюдения, но переносит его в документальное поле, где все эти приемы обретают «новую глубину». Автор формулирует проще — «чистый док, снятый по законам реальности, а не драматургии».

Что тут сказать, фиксация травмы в формате эго-документа — одна из магистральных тенденций современного литпроцесса и кинематографа, не только российского, но и мирового, и важная часть «миллениального» мироощущения, однако передать травмированность невозможно без личной вовлеченности. Неудивительно, что последнее выдавали на-гора. Стоявшая у истоков прозы «новых тридцатилетних» Анна Старобинец описала в романе «Посмотри на него» свой вынужденный аборт в Германии; законодательница тренда Оксана Васякина рассказала в «Ране» о том, как она везет прах своей умершей от онкологии матери из Волгограда в сибирский Усть-Илимск (как ни относись к Васякиной, но четырнадцатичасовой переезд с урной через тайгу — это сильно); Наталья Мещанинова снимала в «Комбинате „Надежда“» серые индустриальные пейзажи с дымящимися трубами родного ей Норильска, хотя и отрицала свое непосредственное участие в запечатлеваемой ее камерой молодежной жизни. Не знаю уж, насколько автобиографичны эталонные образцы жанра, такие как «Дурак» Юрия Быкова или «Теснота» Кантемира Балагова, но оба режиссера говорят, что заложили в эти фильмы многое из того, что пришлось пережить. Гай Германика рассказывает, что год дневала и ночевала с бомжами, а романтический поворот волонтерского сюжета чуть не стоил ей двадцатилетней дружбы с Гавриловой. Частное мнение о том, как она относится к такого рода союзам, Валерия держит при себе — она и так очень много рассказала в фильме «Отец», посвященном ее отчиму, идеальному советскому джентльмену Александру Брауну, в котором, несмотря на идиллию, витала тень «биологического отца» — одного из первых лиц отечественного андеграунда Игоря Дудинского, женатого 13 раз. Впрочем, наличие травматичного личного опыта и умение перенести его в художественную плоскость не делает произведение фактом искусства, тут нужно глобальное обобщение, подключение к «эгрегору», выход на мир идей. Получилось ли оно у Гай Германики сейчас? На мой взгляд, скорее в «Школе», «Отце» и не понравившемся критикам «Мысленном волке», где пленка плавится даже под опущенными взглядами, а каждое «хочешь омлетика» или «так твою мать» звучит проклятием Федры. А Эдик и Маша живут-поживают, добра наживают, ходят к семейному психологу иногда.