«Гуляй, душенька, гуляй»: к 170-летию со дня рождения Василия Розанова

Еще до прихода Алексея Николаевича на ректорскую должность и до выхода упомянутой книги наша мастер Инна Ростовцева рассказала маленький секрет: если не пишутся стихи — читай Розанова. Читаешь минут тридцать «Опавшие листья», и вдруг из тебя начинает буквально литься поэзия. Ну а разве не поэзия эти строки автора:
«Есть ли жалость в мире? Красота — да, смысл — да. Но жалость?
Звезды жалеют ли? Мать — жалеет: и да будет она выше звезд».

Инна Ростовцева выпустила первый и единственный сборник стихотворений нашего семинара. Если книга Розанова называлась «Опавшие листья», то у нас — «Неопавшие листья»...

С Горьким Розанова связывает не только Литературный институт.
«Максимушка, спаси меня от последнего отчаяния. Квартира не топлена и дров нету; дочки смотрят на последний кусочек сахару около холодного самовара; жена лежит полупарализованная и смотрит тускло на меня. Испуганные детские глаза, и я глупый... Гибну, гибну, гибну...» — писал он Горькому незадолго до смерти.

Философ умирал так, как боялся умирать всю жизнь — в холоде, голоде, во мраке запустения. Шла Гражданская война, никто никому не был нужен, но Максимушка откликнулся. Деньги собрали, однако было уже поздно.
Такого финала Розанов не заслуживал, но так сложилась жизнь писателя, которая даже на самом коротком, финальном отрезке была чередой противоречий...

Розанова называют философом семьи, но его собственный семейный опыт был катастрофой. Будучи студентом, он женился на Аполлинарии Сусловой — той самой, что едва не сломала жизнь Достоевскому. «В ней была неуемная потребность раздавить человека — ни для чего, а чтобы услышать писк его души, хруст его плоти», — говорит культуролог Вадим Царев. Розанов прожил с ней несколько лет и горько плакал каждую ночь.
Настоящее счастье он испытал с Варварой Бутягиной. Любил ее до дрожи, называл «мамочкой», но союз был с червоточиной: Суслова так и не дала развода. Четверо детей Розанова — сын и три дочери — остались незаконнорожденными. Человек, воспевший семью как главную ценность, сам оказался перед ней в долгу.

Розанова не понимали. Гимназисты (если верить Пришвину) дали ему кличку «козел» — не за внешность, а за разговоры. Он позволял себе обсуждать с юношами то, что от взрослого человека звучало как минимум странно. Многие считали, будто его интересовали лишь стыдные подробности человеческого бытия, хотя это было совсем не так. Его интересовало абсолютно все, что связано с человеком. Он был убежден, что человеческая натура неделима: черненькое связано с беленьким, и все низменное подпитывает высокое.

Его не понимали не только мужчины, но и женщины. Он долго вел эпистолярный роман с некой дамой, разжег в ней пламя, а когда дама двинула на него, «как на буфет», — начал гасить ее порывы. Дама была в ярости: она не понимала, чего он добивался, а он хотел не ее, а платонического, метафизического решения вопроса. Какой бы вызывающей и эротичной ни казалась его метафизика пола, на самом деле она — не «про это».

«Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали, — писал Розанов. — Миллионы лет прошло, пока моя душа выпущена была погулять на белый свет, и вдруг бы я ей сказал: ты, душенька, не забывайся и гуляй «по морали». Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй, славненькая, гуляй, добренькая, гуляй, как сама знаешь. А к вечеру пойдешь к Богу».

Детство Розанова прошло в бедности, а повзрослев, он был бережлив до невероятности: выезжая на дачу, сам собирал валежник и терзался муками из-за того, что собирает «чужое». За всю жизнь Василий Васильевич ничего не украл и не присвоил.

Его бережливость питалась не скупостью, а страхом снова увидеть близких голодными. Впрочем, как говорят, кто чего боится, то с тем и случится. «Падает железный занавес», — написал он, когда грянула революция. (Словосочетание «железный занавес» придумал именно Розанов.) Сын отправился за хлебом и умер от сыпного тифа. «Семья наша голодна. Двенадцатый день ни хлеба, ни муки. А знаете, милого творожку я съел чуть-чуть. Не более раз четырех за зиму. Хотя покупал, но детям и жене. Они так жадно накидывались, что было жалко спросить: дайте и мне. А ужасно хотелось».

На философский дебют Розанова, работу «О понимании», на которую он потратил пять лет и все скопленные деньги, мало кто обратил внимание. Хотя, как считают филологи, если бы этот труд заметили вовремя, сегодня мы говорили бы о Розанове как о великом русском философе.

В историю и большую литературу он вошел с «Легендой о Великом инквизиторе», трактующей замысел Достоевского, и с двумя сборниками — «Уединенное» и «Опавшие листья». Эти разрозненные записи сегодня называют первым русским опытом того, что в XXI веке выразилось постами в соцсетях: поток сознания, интимные заметки, выплески рефлексии.
«Шумит ветер в полночь и несет листы... Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства... Собственно, они текут в нас непрерывно, но их не успеваешь (нет бумаги под рукой) заносить, — и они умирают», — писал он в предисловии к «Уединенному». Розанов не верил, что рукописи не горят. Он просто доверял себя жизни и ждал ответного даяния.

Последний удар судьба нанесла ему под конец. Мозг, которым Василий Васильевич так гордился, превратился, по его собственному выражению, в тряпку. Но он ушел, оставив формулу, которая пережила и его, и его век: «Сохрани свой дом, и Бог не оставит тебя на небесах. Не забудет Бог птички, которая вьет гнездо».

В наше время, когда буйным цветом цветет всевозможное инфоцыганство, Василий Розанов кажется человеком с другой планеты. Он учил, что рассчитывать нужно на самых близких и делать малые дела. Он считал, что цель жизни должна быть простой: воспитать детей, построить дом, посадить дерево, а лучше — взрастить сад, чтобы в нем можно было собрать ягод на блюдечко и угостить семью.

Самое печальное, что в год его 170-летия эта простая, в общем-то, установка многим кажется парадоксом.