Мона Мэрилин

Бурлескная пин-ап блондинка с трагической судьбой, секс-идол, Джоконда начала 1960-х, растиражированная Энди Уорхолом наряду с супом «Кэмпбелл»... В эти дни отмечается столетие со дня рождения Мэрилин Монро.

Витальная, авантажная, с глуповатой улыбкой и глубокими грустными глазами голливудская дива в белом летящем платье никогда не ассоциировалась у меня с бриллиантами, папочками, миром роскоши и гламура, который она вроде как олицетворяла. Существовавшая на периферии пуританской вселенной советских школьниц восьмидесятых, где-то между так и не ставшим другом детства задирой Микки-Маусом и поздно познанными диснеевскими принцессами, эта воплощенная американская мечта вызывала жгучее сочувствие — такая добрая и хорошенькая, она стала жертвой мужских страстей, подсела на таблетки и алкоголь, рано умерла...

За нее и до сих пор больно — неспроста юбилейные колонки вращаются вокруг ее посмертной «судьбы» на мемориальном кладбище Вествуд-Виллидж (пишут, что какой-то олигарх завещал похоронить его лицом вниз над мраморным склепом с бронзовым гробом Монро, чтобы постоянно «смотреть» на нее) и пропасти между киноработами и реальной Нормой Джин. «Актриса не была глуповатой, она говорила нормальным голосом, да и вообще интересовалась движением за гражданские права», — «вписываются» за нее сегодняшние рецензенты, приводя в качестве оправдательного документа фото в купальнике с толстенным «Улиссом» на шезлонге.

Кто-то даже окрестил Мэрилин протофеминисткой, и в этом есть искра истины. Номинантка на «Золотой глобус», первая женщина-кинопродюсер создала и бросила в ноги надменному, закоммерциолизованному Голливуду отполированный как лакомство голодного пса гротескный, пиковый эталон феминной сабмиссивности. Ее наивная блондинка с пухлыми детскими губками, венчиком платиновых волос, яркой помадой и послушно взмывающей юбкой никогда не претендовала на фам-фаталь (да и куда бы, сразу после Дитрих и Гарбо), скорее она была чем-то вроде знаменитого чаплинского Бродяги, выброшенного на задворки жизни грустного трикстера в буржуазном костюме с чужого плеча, то дарящего, то отнимающего конфеты у детей и подбирающего с тротуара окурки. Зажатый между двумя войнами эмигрант без имени, дома и судьбы, конечно, не вполне смешил, но задевал «сокровенные струны души». Ее чувственная и ранимая куколка-старлетка, мечтавшая о бриллиантах и возомнившая себя соблазнительницей и бенефициаркой большого мира властных мужчин, но бывшая на самом деле их игрушкой, производила не менее двойственное впечатление.

Сама Мэрилин Монро не любила, когда ее называли секс-символом. «Быть секс-символом — значит быть вещью. Я ненавижу быть вещью», — говорила она в своих откровенных, как исповедь ребенка, интервью. Заключенная в тиски амплуа, она, как и любой нормальный представитель ее профессии, бунтовала, мечтая о настоящих ролях — хотела сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых» и Настасью Филипповну, брала уроки у Михаила Чехова, считавшего ее трагической актрисой, училась у «голливудского Станиславского», наставника Пола Ньюмана, Марлона Брандо и Роберта де Ниро.

Не зная того, эта женщина опережала свое время. Так отзывалась о ней Элла Фицжеральд, чей дебют в знаменитом клубе «Мокамбо» состоялся благодаря протекции Монро. Певицу не приглашали в престижный клуб из-за цвета кожи, но Мэрилин позвонила хозяину и пообещала, что будет лично присутствовать на каждом концерте вокалистки, добавив, что ее статус суперзвезды подстегнет интерес к клубу мировой прессы. Так и случилось...

Сейчас, читая ее дневники, интервью и мемуары, я понимаю, что да, именно прогрессисткой она и была. А время опережала примерно на сто лет — выставляющая на суд толпы сиротское детство, пристрастие к алкоголю и антидепрессантам, рассказывавшая про родительскую травму и возможное психическое заболевание, экспансивная, трудоголическая, социально ответственная она бы идеально вписалась в актуальный тренд миллениальной прозы «новых тридцатилетних». И что с того, что их дразнят «травмой-раной»? Они такие как есть. Такой же была и Норма-Мэрилин, представлявшая собой, как снег и дождь, явление, и куда более серьезное, чем может показаться. В качестве доказательств можно привести мнения современников, колеблющиеся в амплитуде от предубеждений до полных восторгов.

«У бедняжки секс был написан прямо на лице!» — язвил Альфред Хичкок, а вот Владимир Набоков считал ее крупнейшей комедийной актрисой своего времени. Либеральный писатель Джеймс Т. Фаррел назвал ее «символом победы девушки из народа над разлагающимся буржуазным обществом»; сценарист Педди Чаевский увидел в ней «жертву, жаждущую любви», кинокритик Ричард Гриффит — Золушку, режиссер Джошуа Логан — наследницу Греты Гарбо... «Масса людей, прошедших через ее жизнь, вбивали ей в голову, что она — кто угодно, только не актриса. Что без них она не способна вымолвить даже «сейчас пойдет дождь». Они находили малютку Мэрилин всего лишь «милашкой». И как только она стала Монро, они ее возненавидели», — с негодованием писала Симона Синьоре в своих мемуарах.

«Малышка» ни с кем не спорила и почти никогда не возражала. Она жила быстро и умерла молодой. Как рокеры, как поэты.