Любовь, хорал и непогасшее полено
В Театре Пушкина показали «Идиота» Сергея Тонышева.
Если пару лет назад передовые подмостки страны находились во власти гамлетомании, то сегодня ее значительно потеснила театральная достоевистика. Незадолго до «Идиота» Сергея Тонышева состоялась одноименная премьера Павла Сафонова в Театре Российской Армии в упоительно бесприютном, убранном картежным зеленым сукном, задымленном, поскрипывающем сценографическом пространстве Максима Обрезкова.
Эффектное прочтение другого романа великого пятикнижия привозил в «Мастерскую 12» Ульяновский драмтеатр имени Гончарова. В номинированной на «Золотую маску» «Каре Карамазовых» Искандера Сакаева поле битвы за сердца людей раскидывалось сразу в преисподней, где облаченные в красно-черные готические костюмы черти, как с эскизов мирискусников к «Мефистофелю» Шарля Гуно, все время что-то нашептывали то Алеше, то Грушеньке, то Федору Павловичу, а Митю и Ивана в случае неповиновения просто таскали за собой на поводьях, как Вронский Анну Каренину в некоторых балетах. Экспансивный «Идиот» Владислава Наставшева вошел в репертуар Вахтанговской сцены. Зрителей и рецензентов, привыкших видеть в арбатском театре пятизвездочный отель (цитирую один из отзывов), впечатлила надрывно-гротескная прорисовка ролей, но разочаровали экраны, лазерные установки и особенно почему-то траволатор. И зря. Согласно исследователю культуры повседневности и символической антропологии Марку Оже, голос из «не-мест» (телефонных будок, траволаторов, заправок) в модернистской парадигме обычно подают герои-симплициссимусы, наследующие сакральным фольклорным простакам. Ход точный, особенно если учесть, что при инсценировках «Идиота» огромный пласт текста об отношениях «князя Христова» с раздираемым страстями обществом остается за кадром, центральной в первом акте становится сцена сожжения купюр в камине, а дальнейшая драматургия часто выстраивается вокруг годных уже и для балетного либретто драматических и лирических пар, на которые вполне тянут Рогожин с Настасьей Филипповной и Мышкин с Аглаей.
Для режиссера, хореографа, выпускника мастерской Женовача в ГИТИСе Сергея Тонышева «Идиот» на бывшей таировской сцене — не первое обращение к Достоевскому. Два года назад он поставил «Бобок» в Театре Российской Армии, соединив фантастический рассказ из «Дневников писателя» с фрагментами «Братьев Карамазовых» (грех безбожия Ивана, по задумке автора, привел его на то самое кладбище, сделав «бобком») с метафорическими фигурами бабушек-мертвецов, которые собирают лук и чеснок в кадушки, кидаются луковицами и грызут их как яблоки. Луковая вакханалия — отсылка к притче Грушеньки о том, как ангел дал одной злющей бабе в аду луковицу с хвостиком, чтобы та, держась за нее, могла выбраться из огненного болота, но баба не выбралась — так толкала других грешников ногами, что хвостик оторвался.
Похожий полифоничный прием используется Тонышевым и в новом «Идиоте» — половина монологов, которая ведется в доме Епанчиных, например, про смертную казнь и пробудившего его в Базеле осла, адресуется не сестрам и генеральше, а Раскольникову, старушке-процентщице и Лизавете, полирующей тряпочкой топор. Во время беседы Рогожина и Мышкина о полотне «Мертвый Христос» Ганса Гольбейна, от которого «иной и веру может потерять», с потолка сваливается задник — перевернутый портрет Настасьи Филипповны. Чуть позже рядом появится перевернутый золотой ангел, венчающий шпиль Петропавловской крепости.
Но фееричнее всего начало. Мышкин с узелком пробирается на сцену из зрительного зала, приоткрывает зашторенный занавес. «Есть ли тут живая душа?» — вопрошает он в черноту, сквозь которую неохотно проступают колечки дыма, а где-то вдалеке слышится женский хохот и подпившие мужские голоса. В кружочке света проступает люк. Из него вылезает огромная мышь, похожая на Мышиного короля из «Щелкунчика», следом появляется старушка-процентщица в платке, за ней Раскольников, за ним молодая распутная рыжая деваха, видимо, сестра Алены Ивановны, Лизавета. Наконец оттуда же выбирается Настасья Филипповна с тлеющим поленом и завороженно смотрит на князя. Звучит хорал.
Как рассказал Сергей Тонышев, меньше всего он хотел поставить иллюстрацию классического романа, в его понимании «Идиот» — это «разговор о мире, в котором доброта выглядит странностью, сострадание становится испытанием, а встреча с ближним может оказаться почти невыносимой».
«Сейчас много ставят Достоевского в принципе, обращаются не только к роману «Идиот», но и к другим его произведениям. Это значит, что Достоевский сейчас нужен всем нам: и театральной среде, и зрителю. В его произведениях соединяется очень много жанров, но при всем его глубоком и многомерном психологизме для меня этот автор все-таки фантастичен. Он способен расширять время: минута у Достоевского может длиться очень долго, и в голове персонажа за эту минуту пролетает множество мыслей», — рассказывал постановщик в одном недавнем интервью.
Впрочем, ни фантастическая подложка романов Достоевского, ни иллюзия мира-перевертыша, ни барочная драматургия судеб его героев не объясняют нового витка интереса театра к романам ФМ.
Дело тут, мне кажется, в другом. Вместе с увлечением гамлетовским сюжетом, в котором театровед Алексей Барташевич усматривал альтер-эго мыслящего современника, «представителя породы умных образованных людей, принца крови, который страдает в бессилии восстановить расшатанный порядок в мире», канул в Лету и установившийся примерно на десятилетие тренд на автофикциональную миллениальную прозу, осмысляющую травму-рану и прочие аспекты мировидения современного городского мыслящего тростника.
Сквозь наступившее парадигмальное межсезонье проглянуло разное: мифопроза, региональный фолк-романтизм, неореализм, абсурдизм, стим-панк, иронизм, фаустианский титанический сюжет, характерный для переходных эпох, запрос на разговор от сердца к сердцу. На этой протодекадансной ноте в театр вернулся Достоевский, но с каким-то что ли сорокинским послевкусием. И смыслы есть, и богоискательство, а где-то даже и тоска по вывернутым наизнанку ценностям, но основной двигатель сюжета — все же лихорадочный блеск глаз...