Президент фонда «Музыкальный Олимп» Ирина Никитина: «Музыка — единый мир, который невозможно разделить на нации»

В Санкт-Петербурге стартует XXIX сезон Международного фестиваля «Музыкальный Олимп», собирающий таланты со всего мира уже без малого три десятка лет. В этом сезоне зрителей ждет встреча с лауреатами конкурсов ARD, Питталуги, Листа, Рахманинова, Фричая, Энеску, а также конкурса юных виртуозов «Щелкунчик». Музыкант, лауреат международных конкурсов, продюсер, телеведущая программы «Энигма» на канале «Культура» Ирина Никитина рассказала о фестивале «Музыкальный Олимп», понятии «школы» в музыковедении, Владимире Мартынове как «острове-автономии» и о молодых талантах, которые легко упустить.

— Сегодня проходят десятки музыкальных фестивалей по всей России. В чем главная идея и отличие «Музыкального Олимпа»?

— Прежде всего, «Олимп» остается конкурсом по-настоящему международным, несмотря на трудную политическую ситуацию. К нам приезжают музыканты не только из Китая, Кореи и Беларуси, но из Италии, Испании, Франция, Швейцарии, Германии, Нидерландов, Венгрии, Люксембурга... Это говорит о том, что за 30 лет у фестиваля сложилась репутация, он абсолютно «прозрачный». Выступить на «Музыкальном Олимпе» для молодых исполнителей — не только престижно, но и полезно для будущего. Это не просто громкое заявление: если сравните мировую музыкальную афишу с нашей программой прошедших 28 лет, то увидите, что 50-60 процентов приглашенных нами артистов — это костяк мировой сцены: имена, которые сейчас находятся в зените карьеры и занимают самые яркие позиции. Важно и то, что в Санкт-Петербурге им удается познакомиться друг с другом...

— Обычно они не очень знакомы?

— Знакомы, но, как правило, в пределах своей специализации. Например, пианисты более-менее знают пианистов, скрипачи — скрипачей, гитаристы — гитаристов... Они же конкурируют между собой, оценивают, кто сильнее, кто слабее... Но «звездный» пианист почти наверняка не знает гитариста, который получил первый приз где-нибудь в Италии: они очень редко пересекаются! Фестиваль же дает объемную картину, он помогает понять, кто появился в музыкальном мире сегодня, что делают коллеги и сверстники, то есть те люди, которые будут сопровождать тебя всю твою музыкальную жизнь.

— Назовете имена, которые сейчас на слуху? Подозреваю, что мировая афиша, увы, сегодня известна не всем россиянам...

— Швейцарская скрипачка Патриция Копачинская, аргентинская виолончелистка Соль Габетта, шведский кларнетист и дирижер Мартин Фрест (на сегодня — это кларнет номер один в мире!), грузинская пианистка Хатия Буниатишвили... Фестиваль был создан для того, чтобы быть «новостной лентой» мира классической музыки, «сигналить» о тех новых исполнителях, кто появился в этом мире. Таким он, слава Богу, и остается.

— Расскажите, как зарождался фестиваль. Насколько я знаю, он появился в 1990-е, когда музыкальная культура у нас была в упадке...

— Был полный разброд и шатание! «Госконцерт» уже не работал, афиша очень страдала, музыканты уходили из профессии... Но поскольку в моем личном багаже были призы и победы на международных конкурсах, я тогда точно знала, что артисту очень важно не упустить время. Ведь когда молодые таланты выходят на публику, им кажется, что их все очень ждут, но это не так! Залы распределены на два-три года вперед, организация там совершенно рутинная. Особенно это касается солидных залов, а уж западной «системы координат» — так точно. У нас, бывало, еще можно было с кем-то договориться: «Смотрите, вот у нас там дырка есть, давайте мы концерт сыграем?» На европейских площадках так не получается: там никакой спонтанности нет. Множество невероятно талантливых, удивительных музыкантов просто не выдерживают этих испытаний! Музыканты — народ чувствительный, у многих из них хрупкая нервная система, они просто не в состоянии долбить менеджмент и стоять в очередях. Это и понятно: они не для того созданы… Поэтому у меня родилась идея: устроить фестиваль-платформу для молодых лауреатов лучших международных конкурсов, некий «парад победителей».

— Интересно, конечно, спросить про музыкантов из Кореи и Китая. Есть ощущение, что в мировой индустрии сейчас тренд на музыкантов из этого региона. Как вы их оцениваете? Насколько вам кажется самобытной их школа?

— Все то, чем сегодня славится азиатский регион, имеет западноевропейские и русские корни. Мы их сами всему и научили. На свою ли голову, это другой вопрос. С появлением сильных азиатских музыкантов возросла конкуренция в мире исполнительского искусства. Потому что такой усидчивости, такого фанатичного отношения к инструменту, такой работоспособности, которую они демонстрируют, нам просто невозможно представить! Неудивительно, что музыканты из Китая и Кореи получают места в лучших мировых оркестрах. К примеру, среди оркестрантов Берлинской филармонии, где никогда не было ни одного иностранца, а до 1991 года не принимались и женщины, азиатских музыкантов сейчас примерно десять процентов. Это во многом подтверждает, что музыка — это единый мир. Понимаете, ее очень сложно разделить на «нации». И это, между прочим, во многом благодаря русским, которые приехали в Америку в начале XX века: Стравинскому, Прокофьеву, Рахманинову, Баланчину...

— Чему мы научили мир?

— Русская школа всегда славилась тем, что имела сильное эмоциональное наполнение, оказывала мощнейшее влияние на восприятие. При этом, может быть, нам не хватало технической выверенности немцев или рафинированности французов... То, что я сейчас говорю, тут же можно оспорить, потому что некоторые наши пианисты выдавали исполнения фантастической рафинированности.

— А почему так сложилось?

— Западноевропейская школа очень связана с искусством клавесина. В России клавесин никогда не был популярен, мы начинали сразу с пиано-форте, возможно, в этом дело. Но опять же, когда мы, например, говорим о школе Нади Буланже, — не стоит забывать, что у нее были русские корни и мать ее родилась в Санкт-Петербурге. Знаменитая сейчас китайская пианистка Ван Юйцзя — она ученица Гарри Графмана, американского пианиста русского происхождения. Когда-то выдающийся советский и российский пианист-виртуоз Григорий Соколов сказал о канадском гении Гленне Гульде: «Я вообще считаю, что понятия «школа» нет. Неужели Гленн Гульд — это канадская школа? Гульд — это Гульд». Он вообще считал, что о школе можно говорить только как о месте обучения... Хотя в изобразительном искусстве существует понятие школы мастеров, например Рембрандта или Рубенса.

— Разумеется, не могу не спросить про «Энигму». Последними героями вашей передачи был легендарный итальянский оперный баритон Лео Нуччи и большой русский композитор Владимир Мартынов, отметивший недавно юбилей. Сложно было «раскрыть» таких художников в масштабе телепередачи?

— Не случайно Мартынов написал музыку к фильму «Остров»: это очень созвучно с ним, потому, что он сам — «остров». Величина у всех островов разная, но я считаю, что это композитор, который создает абсолютно автономный музыкальный мир — очень интересный, многополярный, вневременной. Самым интересным для меня во время этой беседы было постигнуть личную глубину этого человека — хотя за время, отведенное передаче, это невозможно; но насколько в нем силен стержень неустанной любознательности — было понятно.

— Насколько вам близка идея, что Мартынов — первый представитель русского метамодерна в музыкальной культуре?

— Знаете, я бы его не прибивала гвоздями ни к каким парадигмам. Он и сам по себе, и в музыке очень пластичен. Он может написать, условно говоря, совершенно «нирванный» релакс, почти мираж, а может сочинить — лозунг. Его, конечно, вписывают в историю советского андеграунда, но он совсем не про то. Вы понимаете, когда открылись двери, композиторы его поколения за десять лет переработали все: от тяжелого рока до «Битлз», хоралов и песнопений — и ни в одном из этих жанров не остались...

А Лео Нуччи — это легенда. Пример простого человека, который велик. Он родился в итальянской деревне, стал мировой величиной — и остался совершенно нормальным, живым, теплым. Он от природы гениальный артист — и это помимо того, что у него невероятные вокальные данные! Ему исполнилось 84 года — совсем недавно, по-моему, неделю-две назад. И это тот редкий случай, когда артист не торопился на сцену, он достаточно поздно дебютировал. Я вообще считаю, что для вокалистов стремление к быстрому взлету карьеры — вещь опасная, а особенно, когда детям дают микрофон. Это прямой путь к кратковременности вокальной творческой жизни...

Фотографии: Сергей Русановский/предоставлены Ириной Никитиной