«Наша национальная идея — Победа, иного не дано»: сегодня страна прощается с Михаилом Ножкиным

Кто таков Ножкин? Белая кость, Рощин из «Хождения по мукам», лихой удалец Ярцев из «Освобождения»? Статный белый подполковник или советский лейтенант? Во всяком случае — русский офицер, вроде свойский, да не простецкий, успевший многое, но ничего не стяжавший, не встроившийся в «нишу», не слипшийся с амплуа, превыше всего ценивший личную независимость. Кстати, подземку он не любил с малых лет, с той поры, когда она служила бомбоубежищем.

Кадр из фильма «Хождение по мукам», 1977. Фото: РИА Новости

«Мне было почти пять, когда началась война, — вспоминал Михаил Иванович. — Мы с мамой и братом отдыхали на юге Тульской области. Вечером на открытой эстраде показывали кино. Фильм — боевой — взрывы, шум… И вдруг в него входит гул самолета, и взрывы настоящие где-то рядом. Оказывается, немцы летели к Туле, шли низко, увидели освещенное пятно, а в нем кучу народу. Скинули несколько бомб и полетели дальше. Мы вернулись в Москву, на столе записка от папы: ушел на фронт. Брату — двенадцать, пошел работать, мать трудилась в две смены. Весь дом на мне. Дошколенком нужно было отстоять с карточками за мукой, отовариться крупой, сходить за керосином. Достать дрова и уголь, растопить печку-буржуйку… Если бы мои близкие вернулись и ничего не было, я бы сгорел со стыда. Такая была мораль, нас воспитывала жизнь». И, разумеется, Великая Отечественная война.

Ножкины жили во дворе Яузской больницы, ставшей военным госпиталем. Мать работала операционной сестрой.
«Помню фронтовиков, замотанных в эти шины, струбцины, всякие палки, костыли, боль, конечно, сплошная. И врачи — самое яркое впечатление: застиранные, рыжие от крови халаты, кровь впитывалась, и не успевали отстирывать, халат белый и вроде рыжий, рукава рыжие, потому что некогда было, не хватало... Бинты перестирывали заново, рыжий цвет вымытой крови, рыжие халаты от крови. И я не помню злых людей — больные, перебитые, переломанные, с улыбкой, с шуткой, друг друга подначивали... Меня ставили на табуретку, — рассказывал Михаил Иванович, — я читал стихи, пел народные песни, частушки, плясал. Помню, как чья-то рука вдруг протягивала мне кусочек сахара или хлеба. И помню прекрасно эту огромную востребованность песни. И двор наш пел, и семья пела, и страна пела. И люди говорили о чем угодно, только не о войне, хорошие, светлые люди... А когда немцев отогнали от Москвы, нас, детишек, на лето отправляли в деревню Дубровка на реке Протве, как говорили, отъедаться. Там я узнал деревенскую Россию: научился скакать на лошадях, косить, скирдовать сено... Домашнюю работу начинали с четырех утра. Потом шли в колхоз, целый день работали не разгибаясь. Вечером устанут, с ног валятся. Упасть бы и уснуть до утра. Нет! На берегу реки росли огромные вязы… И вот доносятся голоса. Гармонист один на три деревни. К нам повернул! Если и не к нам — тащи патефон, гитару. И все подтягиваются — песни, танцы, юмор, смех. Какая-то потрясающая жизнь! Люди должны были вповалку лежать от усталости, а тут вдруг второе дыхание, такая радость жизни под звездами. Многоголосье — в природе народа, позже я это понял: люди друг от друга подзаряжались энергией. И восстанавливались. И отпускало, думы тяжкие уходили. Только этим спасались».


Кадр из фильма «Юность Петра», 1980. Фото: Валентин Мастюков/ТАСС

Отец вернулся с войны, пройдя Дахау и Бухенвальд, а жизнь Михаила пошла на новый круг — тяжелая, но творческая, в самом большом и знаменитом Дворце культуры имени Лихачева. Осваивал «малые формы». «А что такое малая форма? — делился Ножкин. — Это и есть эстрада. Мы играли сцены из больших спектаклей, из оперетт, из каких-то мюзиклов, тогда они по-другому назывались — музыкальные комедии. Это куплеты и частушки — художественное слово во всех жанрах».

На сцене ощущал себя в родной стихии, становился лауреатом конкурсов и фестивалей, но под давлением родных поступил в строительный техникум. Овладел тремя специальностями. «Работал мастером, прорабом, строил «Черемушки», фундамент клал, арматурщиком вязал пояса, затем на деревообделочном».
А вечерами выступал в студии Театра эстрады. Через три года стал артистом труппы. Играл в спектаклях, писал для себя и мэтров разговорного жанра, зарекомендовал себя как эстрадный драматург, автор скетчей и поэт-песенник.

С начала шестидесятых стал известен как бард, но в 1967-м после выхода суперпопулярной концертной программы «Шут с тобой» его прогнали из Москонцерта «за профнепригодность» и обещали сослать за 101-й километр.
«Оказалось, я — самый «острый» на сцене, — вспоминал артист. — Однако я не был диссидентом, потому что воевал не со строем, а с теми, кто разваливал страну: Хрущевым, Горбачевым, Ельциным. А диссидентом сделали так: мои песни тайком записывали на концертах и крутили на антисоветских радиостанциях… После меня в списке «гонимых певцов» поставили Александра Галича. Он купился, потому что подкормили. Мне ведь тоже предлагали за деньги остаться на Западе». 

Только Ножкин не купился — видимо, с опаленного войной детства обретал стойкость к соблазнам славы и горечи опалы. Вышел из положения, став профессиональным литератором. Сочинял комические монологи, куплеты, частушки и пародии для звезд эстрады. Часто появлялся на радио в передаче «Доброе утро». Выступил застрельщиком и ведущим телевизионного «Голубого огонька» и сыграл в первом всесоюзном ревю «Новогодний телевизионный мюзикл».

«Многостаночник» конферанса олицетворял нарождавшийся КВН, где он также блистал, но в качестве ведущего был чересчур «остр». В те же годы Ножкин подарил новую интонацию советской эстраде, «озвучив» шейк молодого композитора Давида Тухманова, сочинившего свой первый хит на стихи про «Последнюю электричку». А затем вдохновил никому еще не известного Владимира Высоцкого, стяжавшего свой первый успех исполнением «А на кладбище все спокойненько...». 

Вскоре Михаил Ножкин снискал лавры звезды приключенческого кино, сыграв контрразведчика Павла Синицына, прикинувшегося уголовником по кличке Бекас в картине «Ошибка резидента» Вениамина Дормана 1968 года. Там же исполнил проникновенную лирическую балладу «Я в весеннем лесу» на стихи Евгения Аграновича. В семидесятых снялся в продолжении — «Судьбе резидента», а еще сыграл в комедии «Шельменко-денщик» и эпопее «Освобождение». А еще — в «Земле, до востребования», «Надежде» и «Хождении по мукам», исполнив свою любимую роль.

В экранизации Алексея Толстого Ножкин не оправдал, а масштабно отчеканил образ верного сына и солдата Отечества, защищающего свою Родину. «Когда мне говорят, что Рощин — это вчерашнее, я отвечаю: нет... Это идеальный герой России, который ищет смысл жизни», — утверждал Михаил Иванович.

Он сыграл в двух десятках картин, полюбившихся более чем 260 000 000 зрителей (по подсчетам киноведа Сергея Лаврова. — «Культура»). А мог бы сыграть в десять раз больше ролей, но отказывался от отрицательных. Актер признавался: «Не играл злодеев, не желал влезать в шкуру негодяя. Считаю, что отыгранные роли влияют на человека, на его судьбу». Влияют и на зрительское доверие, ведь в жанровой работе каждый новый образ оттеняет предыдущий.

Последней крупной его ролью стал бравый морпех, майор Шатохин в боевике Михаила Туманишвили «Одиночное плавание» 1985 года. И вновь Ножкин попал в яблочко: точно схваченный образ современника «омолодил» амплуа для новых поколений. Спустя двадцать лет Playboy окрестил его русским Рэмбо. «Открываю середину журнала, рубрика «Киногерои», «10 главных спасителей мира», рейтинг самых знаменитых героев. Первое место — я не помню эту актрису, второй в рейтинге — Джеймс Бонд, третий — Брюс Уиллис, четвертый — ваш покорный слуга!» — рассказывал артист годы спустя.


Кадр из фильма «Одиночное плавание», 1985. Фото: РИА Новости

В 1986 году фирма «Мелодия» издала его пластинку «Песни разных лет», знаменуя новый этап творческой жизни. Среди самых востребованных на концертах и творческих встречах хитов были эстрадные шлягеры ранних лет («Мы вам честно сказать хотим: на девчонок мы больше не глядим...», «Девчонка-проказница»), «неудобные» юмористические куплеты («Нам нового начальничка назначили», «Образованные просто одолели», «До лампочки»), патриотические баллады «Последний бой», «Я люблю тебя Россия», «Время Русь собирать» и «Бессмертный марш», написанный в 1975-м и ставший гимном «Бессмертного полка», в первых рядах которого неизменно проходил по Москве Михаил Иванович Ножкин.

Зрители и слушатели, соавторы и власть по достоинству ценили творчество мастера, всецело преданного Отечеству. В 1980-м он стал народным артистом РСФСР, затем — лауреатом Государственной премии РСФСР и «Большой литературной премии России». Входил в правление Союза писателей, был членом Академии киноискусств, Академии науки и искусств имени Королёва, Академии проблем безопасности, обороны и правопорядка, Московского интеллектуально-делового клуба, Центрального совета Всемирного русского народного собора, лауреатом и кавалером множества государственных и церковных наград.
Официальные звания обретают истинный вес в свете особого достоинства артиста, никогда не гнувшего шеи и не сверявшегося с конъюнктурой, бережно хранившего верность своему народу и дару, не нагонявшего, а купировавшего пафос особой, доверительной поэтической и исполнительской интонацией, умевшего делиться душевным, важным, главным.

Рожденный на Крещение и покинувший этот мир на девяностом году жизни в особый июньский день, Ножкин судил себя строго, а говорил просто: «Я главное понял: ты не сам по себе. Перед тобой были поколения, которые делали все для того, чтобы ты появился на свет. А после тебя будут другие. Ты — звено непрерывной цепи. И если ты не будешь выполнять своих задач и функций, цепь прервется. Твой род прервется. Когда ты понимаешь это, то знаешь, зачем живешь. Смысл жизни ясен становится, появляется ответственность перед прошлым и будущим».

«Все, что я делал в культуре, — сказал Михаил Ножкин в интервью газете «Завтра», — было частью более широкой миссии — служения стране, обществу и исторической памяти народа. В этом, наверное, и заключается главное отличие моего пути: творчество никогда не было самоцелью, а всегда оставалось формой гражданского служения… Надо верить в Россию. Значит, верить в себя, в друзей, в прошлое, в будущее свое, в то, что мы сможем одолеть в себе лень, предательство, внешних и внутренних врагов. Наша национальная идея — Победа, иного не дано».

На снимке вверху: Михаил Ножкин в документальном фильме «Стратегия победы», снятом в 1984 году. Фото: РИА Новости.