Зона особой любви: как журналистка из золотой молодежи два года прожила в Чернобыле и написала об этом книгу
Книга «Чернобыль, любовь моя», которую написала живущая на Западе Надежда Петренко, вызывает неоднозначные чувства. Можно восхититься страстным порывом двадцатидвухлетней журналистки, отправившейся в 1987 году в закрытую зону вслед за любимым мужчиной. Но наверняка найдутся и те, кто отнесут автора-героиню к числу соискательниц «премии Дарвина», к тем, кто живет под девизом «Слабоумие и отвага». Так или иначе, перед нами — дневник, превращенный в роман, или роман, прикидывающийся дневником.
Соленый чай на минеральной воде
Надежда Петренко. Фото предоставлено Надеждой Петренко
Умудрилась даже побывать женой французского миллиардера (после чего он стал миллионером). В общем, после Чернобыля жизнь ее была настолько насыщенной, интересной, забитой под завязку всевозможными событиями, что книга родилась только сейчас, почти сорок лет спустя. Да и то не целиком, а в виде первой части.
Есть ощущение, что автор несколько припозднился с такого рода откровениями. Документы давно рассекречены, информацией «без прикрас» про бардак и превышения-злоупотребления у нас никого не удивишь (разве только отдельным западным читателям можно открыть эту нашу Америку). Но интересны детали и атмосфера: чернобыльский соленый чай на минеральной воде (обычную брать строго воспрещалось), «чернобыльское игристое» — коктейль на пепси-коле и спирте, и особенный чернобыльский кураж, которым страдали все, кто попадал в зону. Сначала ты боишься лишний раз присесть в грязном месте, чтобы ненароком не хватануть частицы, а потом вдруг начинаешь есть все подряд, словно бравируя перед окружающими и самим собой: местные яблоки, местную малину, сало, найденное в оставленных домах, и даже грибы.
В одном из эпизодов описывается, как начальник Нади покупает белые грибы, жарит их, приговаривая: мол, ну что такого, «прибавится у тебя какого-нибудь цезия в организме — зато удовольствие получишь!». И Надя ест. Привыкает.
Надежда Петренко. Фото предоставлено Надеждой Петренко
Надежда попала в зону через 15 месяцев после взрыва. К этому времени радиационный фон уже снизился — до терпимого по советским временным нормам. Гамма-фон в городе составлял 0,9 мР/час. Это было в 90 раз выше московского, но не смертельно. Пока в столице ходили байки про ворон, раздувшихся до размеров штанов, или собак, умиравших в чернобыльской пыли, в тридцатикилометровой зоне отчуждения люди не просто жили и радовались, а еще и служили объектом зависти для тех, кто сюда активно рвался.
Петренко описывает зону как уникальный биоценоз, где собрались все образцы советского человека. Наряду с теми, кто хотел помочь, сюда стремились еще и те, кто хотел поправить благосостояние или матримониальное положение. Одинокие женщины ехали за мужчинами. Мужчины — за деньгами. Зарплаты с коэффициентами и надбавками достигали сумм, немыслимых на Большой земле. Автор пишет, что при окладе в сто рублей человек получал около четырехсот, а при двухстах — около тысячи. Вдобавок полагались государственные льготы, например, право внеочередного получения квартиры или машины. «А кроме того, многих привлекала возможность порвать с прошлым без объяснений с парткомами и неприятных записей в трудовой».
Таким аферистом оказался Надин возлюбленный, сорокалетний Володя, за которым молодая бросилась в пекло аки жена декабриста. «Романтик», желавший расстаться с прежней семьей, не просто напросился в зону, но еще и вызвал за собой любовницу.
Благодаря связям, журналистка проникла в «Отдел информации и международных связей», сокращённо ОИиМС, а дальше своими глазами наблюдала и фиксировала всяческий бардак. Особенно бесил Надежду отвратительный начальник, подворовывавший в столовых и занимавшийся очковтирательством. По журналистской привычке автор романа концентрируется на чернухе, но от однобокости изложения книгу спасает юмор. Не будучи в силах что-либо изменить, героиня искренне потешается над деталями, над тем, например, что главный чернобыльский лозунг звучал: «Вы въезжаете в зону "трезвости"», — а слово «трезвости» было взято в кавычки. На совещаниях отдела информации и международных связей главным вопросом повестки был такой: пропажа в туалетах розовой финской туалетной бумаги.
Самые сильные сцены книги — фрагменты разговоров людей, с которыми автору приходилось общаться. Как после объявления о случившейся катастрофе бабушки, что-то слышавшие про йод, выпивали по пузырьку. Как семью припятчанки эвакуировали в селение неподалеку, а добрые хозяева по неведению поили их молоком от своей коровы и кормили зеленью с огорода — «детям витамины нужны». О том, что гости наелись самого страшного из таблицы Менделеева, узнали уже позже.
Впечатляет признание еще одной жительницы Припяти: зависть оказывается страшнее радиации. Женщина возвратилась в зону, потому что не могла жить в Киеве в выданном жилье. Ей завидовали соседи, а дети во дворе били сына с криками: «На тебе, припятское рыло, от радиации не сдох, так шоб тебе сдохнуть в новой квартире!»
Мародерство было бичом Припяти. Один из героев книги, поселившийся в пустом доме, нашел там трогательную записку под бумажной иконкой и газетой «Правда» от 25 апреля 1986 года: «Милый, добрый человек! Не ищи дорогих вещей — их у нас не было. Не разоряй дома — нас в семье одиннадцать, мы вернемся в свой родной дом, нам больше некуда деваться».
Эти и многие другие свидетельства делают книгу Петренко не просто дневником, а документом, в котором проступают все оттенки времени — с его ложью, страхом, героизмом и подлостью.
На фоне всего этого абсурда и саморазрушения история Жоры Бессонова, киевского ювелира и реставратора, выглядит настоящим подвигом. Он поехал в зону не за деньгами и льготами, а ради спасения культурного наследия Полесья. Жора оборудовал в пустом доме реставрационную мастерскую и музей, куда свозил все, что находил в разграбленных хатах: иконы, киоты, деревенскую утварь. «Икон было много, они стояли на полу у стен в несколько рядов», — пишет Петренко.
Особую гордость Жоры вызывала «Чернобыльская Мадонна» — икона, которую он вытащил из грязи где-то в прихожей. Реставрировать Бессонов учился на ходу, сам изобретая способы первичной дезактивации. В ход шли шприц, резиновая трубка и клизма. В доме Жоры каждый вечер собиралась «чернобыльская коммуна» — ученые, фотографы, барды, певшие под гитару. Здесь Надежда впервые услышала песню Мирзаяна «В паводок», как будто написанную о зоне: «Облупилась кирпичная кладка, сгнил настил до последней доски. Посреди мирового порядка нет тоскливее здешней тоски. Оглянусь на эту ничтожную участь, нареченную жизнью моей…»
Надежда провела в Чернобыле два года, потом работала на телевидении, эмигрировала за рубеж и вопреки прогнозам врачей, обещавших ей ребенка с чудовищными патологиями, родила чудесную девочку Полину. Последствия Чернобыля не прошли даром: Петренко удалили щитовидку, но по сравнению с тем, что могло быть, она еще легко отделалась. Врачи объясняют это генетикой. Надежда ссылается на легкий характер: «Я не зацикливалась на том, какой ужас происходит вокруг. Иначе бы точно умерла».
Братья Гримм утверждали: есть неправда правдоподобная, есть правда неправдоподобная. Дебютный роман Петренко заявлен как история любви, но химия отношений остается самым темным местом. Володя, главная любовь и главное несчастье героини, — человек-функция. Он ревнует, пьет, врет, лазает в Саркофаг просто потому, что «очень хотелось посмотреть». Но почему он такой — тоже непонятно.
Не сильно убедительна и влюбленность в него главной героини. Методичное описание «любви» на панцирных койках и двух абортов ситуацию не проясняет. Так что если искать для этой истории подходящий оптический прибор, то, пожалуй, это мутноватая линза бунюэлевского кино — та самая, через которую «смутный объект желания» видится и наваждением, и катастрофой одновременно.
Впрочем, фактура искупает все. Читать роман интересно, способность автора по-журналистски подмечать детали — на высоте. Вопрос разумности поступков героини, конечно, остается, но, может в том и соль. Перед нами классическая русская женщина, из тех, коими восхищались великие русские писатели: коня на скаку остановит, в горящий реактор войдет, радиоактивной малины поест… Вот только зачем — не спрашивайте.
Есть ощущение, что автор несколько припозднился с такого рода откровениями. Документы давно рассекречены, информацией «без прикрас» про бардак и превышения-злоупотребления у нас никого не удивишь (разве только отдельным западным читателям можно открыть эту нашу Америку). Но интересны детали и атмосфера: чернобыльский соленый чай на минеральной воде (обычную брать строго воспрещалось), «чернобыльское игристое» — коктейль на пепси-коле и спирте, и особенный чернобыльский кураж, которым страдали все, кто попадал в зону. Сначала ты боишься лишний раз присесть в грязном месте, чтобы ненароком не хватануть частицы, а потом вдруг начинаешь есть все подряд, словно бравируя перед окружающими и самим собой: местные яблоки, местную малину, сало, найденное в оставленных домах, и даже грибы.
В одном из эпизодов описывается, как начальник Нади покупает белые грибы, жарит их, приговаривая: мол, ну что такого, «прибавится у тебя какого-нибудь цезия в организме — зато удовольствие получишь!». И Надя ест. Привыкает.
Надежда Петренко. Фото предоставлено Надеждой Петренко
Байки, деньги и женщины в поиске
Надежда попала в зону через 15 месяцев после взрыва. К этому времени радиационный фон уже снизился — до терпимого по советским временным нормам. Гамма-фон в городе составлял 0,9 мР/час. Это было в 90 раз выше московского, но не смертельно. Пока в столице ходили байки про ворон, раздувшихся до размеров штанов, или собак, умиравших в чернобыльской пыли, в тридцатикилометровой зоне отчуждения люди не просто жили и радовались, а еще и служили объектом зависти для тех, кто сюда активно рвался.
Петренко описывает зону как уникальный биоценоз, где собрались все образцы советского человека. Наряду с теми, кто хотел помочь, сюда стремились еще и те, кто хотел поправить благосостояние или матримониальное положение. Одинокие женщины ехали за мужчинами. Мужчины — за деньгами. Зарплаты с коэффициентами и надбавками достигали сумм, немыслимых на Большой земле. Автор пишет, что при окладе в сто рублей человек получал около четырехсот, а при двухстах — около тысячи. Вдобавок полагались государственные льготы, например, право внеочередного получения квартиры или машины. «А кроме того, многих привлекала возможность порвать с прошлым без объяснений с парткомами и неприятных записей в трудовой».
Таким аферистом оказался Надин возлюбленный, сорокалетний Володя, за которым молодая бросилась в пекло аки жена декабриста. «Романтик», желавший расстаться с прежней семьей, не просто напросился в зону, но еще и вызвал за собой любовницу.
Фото предоставлено Надеждой Петренко
Финская туалетная бумага и другие вещи
Фото предоставлено Надеждой Петренко
Документ эпохи
Впечатляет признание еще одной жительницы Припяти: зависть оказывается страшнее радиации. Женщина возвратилась в зону, потому что не могла жить в Киеве в выданном жилье. Ей завидовали соседи, а дети во дворе били сына с криками: «На тебе, припятское рыло, от радиации не сдох, так шоб тебе сдохнуть в новой квартире!»
Мародерство было бичом Припяти. Один из героев книги, поселившийся в пустом доме, нашел там трогательную записку под бумажной иконкой и газетой «Правда» от 25 апреля 1986 года: «Милый, добрый человек! Не ищи дорогих вещей — их у нас не было. Не разоряй дома — нас в семье одиннадцать, мы вернемся в свой родной дом, нам больше некуда деваться».
Эти и многие другие свидетельства делают книгу Петренко не просто дневником, а документом, в котором проступают все оттенки времени — с его ложью, страхом, героизмом и подлостью.
Светлое пятно
Особую гордость Жоры вызывала «Чернобыльская Мадонна» — икона, которую он вытащил из грязи где-то в прихожей. Реставрировать Бессонов учился на ходу, сам изобретая способы первичной дезактивации. В ход шли шприц, резиновая трубка и клизма. В доме Жоры каждый вечер собиралась «чернобыльская коммуна» — ученые, фотографы, барды, певшие под гитару. Здесь Надежда впервые услышала песню Мирзаяна «В паводок», как будто написанную о зоне: «Облупилась кирпичная кладка, сгнил настил до последней доски. Посреди мирового порядка нет тоскливее здешней тоски. Оглянусь на эту ничтожную участь, нареченную жизнью моей…»
Вместо вердикта
Надежда провела в Чернобыле два года, потом работала на телевидении, эмигрировала за рубеж и вопреки прогнозам врачей, обещавших ей ребенка с чудовищными патологиями, родила чудесную девочку Полину. Последствия Чернобыля не прошли даром: Петренко удалили щитовидку, но по сравнению с тем, что могло быть, она еще легко отделалась. Врачи объясняют это генетикой. Надежда ссылается на легкий характер: «Я не зацикливалась на том, какой ужас происходит вокруг. Иначе бы точно умерла».
Братья Гримм утверждали: есть неправда правдоподобная, есть правда неправдоподобная. Дебютный роман Петренко заявлен как история любви, но химия отношений остается самым темным местом. Володя, главная любовь и главное несчастье героини, — человек-функция. Он ревнует, пьет, врет, лазает в Саркофаг просто потому, что «очень хотелось посмотреть». Но почему он такой — тоже непонятно.
Не сильно убедительна и влюбленность в него главной героини. Методичное описание «любви» на панцирных койках и двух абортов ситуацию не проясняет. Так что если искать для этой истории подходящий оптический прибор, то, пожалуй, это мутноватая линза бунюэлевского кино — та самая, через которую «смутный объект желания» видится и наваждением, и катастрофой одновременно.
Впрочем, фактура искупает все. Читать роман интересно, способность автора по-журналистски подмечать детали — на высоте. Вопрос разумности поступков героини, конечно, остается, но, может в том и соль. Перед нами классическая русская женщина, из тех, коими восхищались великие русские писатели: коня на скаку остановит, в горящий реактор войдет, радиоактивной малины поест… Вот только зачем — не спрашивайте.