Писатель Елена Черникова, автор книги об Олеге Ефремове: «Он ушел один, с Библией в руках…»

Алексей ФИЛИППОВ

24.11.2020

Елена Черникова.


Автор вышедшего этой осенью в серии «ЖЗЛ» романа-диалога «Олег Ефремов: Человек-театр» — о своем герое и о том, как рождалась книга.

Ефремов — фигура мощная, отчасти загадочная и, безусловно, трагическая. Он мог быть персонажем Достоевского — несмотря на огромный жизненный и творческий успех, в нем ощущалась вечная неудовлетворенность, стремление к чему-то недостижимому. Ефремов был безумно популярен, тридцать лет руководил главным театром страны — Художественным; к нему прислушивалось самое высокое начальство, а он, на свой лад, желал не земного, а небесного царства. Он и создавал, и разрушал — в том числе себя… А к концу жизни увидел: то, чему он себя посвятил — ансамблевый театр единомышленников, правда, современность, — превращается в прах.

Прозаик Елена Черникова написала о нем книгу «Олег Ефремов: Человек-театр», вышедшую этой осенью в серии «ЖЗЛ». Автор определяет жанр как роман-диалог. В тексте использованы крупные извлечения из дневников, писем и других документов, которых никто прежде не видел, кроме сотрудников архива. Почему Елена Черникова решила писать о Ефремове? Чем он для нее был, чем стал? Как он менялся в течение жизни? Мы говорили об этом. Но сначала о том, как рождалась книга.


— …Во-первых, идея жизнеописания другого. Прозаик мучительно привыкает к себе, возлюбленному пупку. Заглавный персонаж — всегда сам Толстой, даже если назвался Анной Карениной. Я хотела полностью переселиться в настоящего, подлинного другого человека. Во-вторых, культурный патриотизм: многие архивы великих людей лежат неразобранными. Работать с архивом — каторжный труд, даже если хозяин архива побеспокоился о нем еще при жизни. Скажем, Олег Николаевич Ефремов занимался своим архивом всю жизнь, ему помогал его отец Николай Иванович. Я читала рукописные документы четырнадцать месяцев, не отрываясь.

Архив Ефремова содержит бумаги, относящиеся к нему, еще не рожденному; записка карандашом передана Николаем Ивановичем в роддом им. Грауэрмана жене Анне Дмитриевне. К 2000 году архив режиссера уже сложился и хранился в рабочем кабинете в Камергерском, внутри театра. Присмотр за составом и перенос в Музей МХАТ Ефремов доверил Татьяне Александровне Горячевой (помощница Ефремова. — «Культура»). Она ведь и нашла его мертвым 24 мая 2000-го…

И надо же, наконец, опровергнуть тяжелое обвинение, брошенное покойным основателем премии «Национальный бестселлер» В. Топоровым, всем авторам ЖЗЛ: «Любое жизнеописание — это прежде всего компиляция. Автор прочитал (в среднем) пять книг — и на их основе написал шестую…»

— Почему вам был интересен Ефремов?

— Я племянница композитора Овчинникова, который написал музыку к фильму «Война и мир», где Ефремов играл Долохова. Пока снимали фильм, я росла, и тех, кто в нем играл, воспринимала как родственников. Моя крестная, некогда невеста Овчинникова, некоторое время дружила с Ефремовым и много о нем рассказывала. И теперь главная причина моего ефремизма: он — апостол ансамблевого театра, то есть совместного творчества избранных людей. Это сверхъестественно трудное испытание, и мало кто проходит путь «я + другой», не порвав платья в клочья, душу в пыль.

— Как вы в детстве воспринимали Ефремова?

— Как Долохова, гусара в белой рубашке. Помните — гульба, знаменитая сцена на подоконнике с ромом, медведь...

— Как он менялся, каким был изначально, кем стал? Он был демократом или жестким вождем?

— Режиссер-демократ? Звучит как курсистка-оленевод. Относительно мягкий, демократичный Эфрос был съеден на «Таганке». А Ефремова убила эпоха девяностых, когда он уже не пожелал быть современным. Ефремов занимал меня как человек, который на сцене прожил три переломные эпохи — оттепель, перестройку и девяностые. Он в них выжил, он в каждой эпохе строил театр, он слушал время. Он символ не только театральной истории СССР, а вообще нашей истории. В «Современнике» коллеги Ефремова иногда любовно звали «фюрер» в значении «вождь». Один его коллега даже в кабинет к нему старался не заходить, писал письма, зная, что с чем ни приди к Ефремову, из кабинета выйдешь убежденным сторонником точки зрения Ефремова.

Все в любом человеке из детства, но художнику нужно сложное детство. Дома над Олегом дрожали: он был вторым ребенком, первый умер, и у его матери, Анны Дмитриевны, была очень тревожная психика. Смерть первенца, Юры, для нее оказалась огромным потрясением, и жизнь маленького Олега, заботы о нем, невозможность быть рядом круглосуточно — это ввергало несчастную женщину в дистресс. Она пила успокоительные. Жить с Анной Дмитриевной стало так трудно, что в 1935 году Николай Иванович собирался разводиться, о чем написал своей родне. Не развелся. Я думаю, что ради Олега. Родители безумно любили Ефременыша, и даже его непрестанные проказы они называли шалостями. На фоне домашнего нервического фона Олег научился видеть и слышать другого. Совсем маленьким ребенком он интуитивно, по-актерски, понял, что его странные родители совсем разные люди, и к ним нужен разный подход.

Едва научившись писать печатными буквами, Олег Николаевич пишет матери, зная, что ей сначала нужно узнать, что он съел и сколько весит. Каждое письмо начинается со слов «дорогая мамочка, целую тебя…». Работа с целевым адресатом у него была поставлена на высочайшем уровне, это умение было врожденным. А о важном он разговаривал со своим разумным и заботливым отцом. Николай Иванович для него священная личность, важнейшая фигура судьбы. Олег даже женился по секрету от матери. Ей, в тот период пребывавшей на отдыхе, сообщили позже и письменно. И все равно добром не кончилось: юную Лилю Толмачеву мать Олега не полюбила, хоть и старалась.

Так что ответить на ваш вопрос, каким он был, можно так: любым — по ситуации. Растущий Ефремов все время смотрел на происходящее в доме. В Его внутренний мире обточен об углы постоянного конфликта, о жесткие нервы мамы-наседки. В 1948 году в письме профессору Школы-студии МХАТ Виталию Яковлевичу Виленкину Анна Дмитриевна сама признается, что до 12 лет слишком опекала сына. Четкий Олег, организованный, целеустремленный — в своего нежного, доброго отца. Он с младых ногтей вынужденно проявлял режиссерские и актерские качества, потому что ему было нужно выжить в своей собственной семье…

— Театр, система Станиславского, МХАТ — для Ефремова были верой?

— Его Троица: Станиславский, Художественный театр, ансамбль единомышленников. Это очень трудная религия. В 1945 году Ефремов поступил в Школу-студию МХАТ по конкурсу в пятьсот человек на место. Перед школой-студией он прошел тайное посвящение — занимался в театральном кружке в Доме пионеров Киевского района у гениальной Александры Георгиевны Кудашевой, ученицы Михаила Чехова, эсерки, княжны. О ней известно крайне мало, только по письмам можно разобраться, кем она была. То есть Ефремов-Долохов из моих детских фантазий не так далек от реальности — в идею Художественного он уверовал, взял ее из аристократических рук княжны Кудашевой. И с обретенным религиозным чувством он поступает в Школу-студию МХАТ. Курс небольшой, каждый студент штучен, все чувствуют, что служат великому делу. Ефремов еще в студентах пытается объединить курс ощущением, что вместе мы все сотворим лучше, чем поодиночке. От подготовки к сессии и до дипломного спектакля. И вообще — все.

— Мне кажется, Олег Николаевич был очень советским человеком и в свои молодые годы видел Станиславского через призму утопического советского коллективизма.

— В 1941-м, незадолго до войны, его отец поехал работать заместителем начальника финансового управления Печорской железной дороги. Неверно говорят внуки, что «в 1934-м дед отправился работать бухгалтером в ГУЛАГ». В 1934 году Николай Иванович работал в министерстве торговли, он был финансистом, крупным аналитиком. Когда закончилась война и учредили Минсредмаш (а это оборонная промышленность и ядерные секреты), он работал в финансовом управлении режимного министерства. Семья Ефремовых являет собой особый тип советскости — тот типаж людей, на которых стоит земля. Отец Ефремова, кстати, был беспартийным…

Отсюда и коллективизм Станиславского в понимании Ефремова: его ведет святая и простодушная вера, что вместе лучше. Первый раз он нарвался на собственном курсе. В дневнике он пишет, как хочет всех сплотить вокруг общего дела: например, вокруг подготовки к экзаменам. Курс его дружно выслушал, но амбициозные персонажи, как, например, Аджубей, будущий муж Рады Никитичны Хрущевой, в коллективистские затеи Ефремова как-то не вписались. Так Ефремов впервые понял, что на соборное слияние можно подвигнуть не всех. Вторая драма распада — уже в «Современнике». Третья — в девяностые годы.

— Традиционно считается, что большим потрясением для Олега Ефремова стало то, что его не взяли в труппу МХАТа.

— Он сам с блеском проделал все, чтобы его не взяли в Художественный театр. Любимую свою зазнобу Забродину неловко стукнул, «когда возились» (вот синяк, пожалуйста; все видят поведение комсомольца Ефремова). На выпускном по литературе — фраппирует комиссию (в те годы хвалить Хемингуэя на экзамене не стоило, и он это знал). И ему навешали за все оптом — хотя диплому с отличием это не помешало. И он везунчик, что из Школы-студии попал в Центральный Детский театр (ЦДТ), а не в труппу МХАТа — там он много играл и прославился.

— Обстоятельства, предлагаемые Ефремову жизнью, регулярно менялись. Всегда ли он, на ваш взгляд, был равен самому себе?

— Да, от роддома имени Грауэрмана до Новодевичьего. Он с самого начала актер и режиссер, со студенческой скамьи — лидер. И он всегда оставался самим собой. И в ЦДТ, и когда появилась Студия молодых актеров. И позже, когда та превратилась в «Современник». По сути дела, Олег Николаевич никогда из МХАТа не уходил.

— Его трудовой книжки там не было до 1970-го…

— Не верьте басням. Он преподавал в Школе-студии сразу по окончании курса, а из своих студентов потом сколотил труппу будущего «Современника», юридически всех оформив именно через МХАТ. И покровительство его Студии молодых актеров оказывали великие старики МХАТа, в том числе его педагог Виталий Яковлевич Виленкин. «Вечно живых» репетировали, бывало, у Виленкина дома. МХАТ и Ефремов — близнецы-братья. Идеальное воплощение ансамбля, мир, где принципы Станиславского перенесены и на внутритеатральную жизнь, где все решается сообща, голосованием — прекрасную утопию он построил в раннем «Современнике». Есть много кадров, где на одной сцене с Ефремовым играют его жены — и бывшая, и действующая, и попутные. И все совершенно естественно себя чувствуют: они одна команда, они в ансамбле.

— Он был противоречивым человеком?

— Я писала роман и внимательно следила за развитием характера своего героя. Никаких противоречий я не видела. Видела, где он начинал фантазировать — к примеру, для того, чтобы упростить легенду о «Современнике». Журналистам он говорил, что у театра не было никакой программы. А он сам ее написал и тщательно отредактировал — есть экземпляр машинописи с его правками. В СССР иные программы, кроме Программы КПСС, лучше было не обнародовать. Он прекрасно понимал, как устроена идеология.

— А как же разделение Художественного театра?

— Никакого разделения не было. Я называю это удвоением и преумножением. Корни личной трагедии Олега Ефремова — в 1964 году, когда молодые современниковцы почувствовали себя «звездами». Кто-то стал проситься на съемки, кто-то — играть в другом театре. Олег придумал проект «Строится мост», чтобы все играли вместе в кино. Строился настоящий мост через Волгу, об этом и снимается фильм, в нем занят «Современник». С 1965-го, судя по запискам, он начинает исход из «Современника». Сначала душой. А в 1970-м уходит совсем, на конфликте с труппой. Он понимает, что команда не вечна, ансамбль смертен, и из человека непременно вылезут честолюбие и тщеславие. Труппа видит это не так. Для театра это трагедия, начинается легендострой. Они не понимают, что у него закончилась любовь. До сих пор с очевидцами говорить невозможно: искры летят, слезы рекой.

В 1986 году он создает Союз театральных деятелей, в чем ему помогает верный соратник Татьяна Доронина. К 1987-му Ефремов уже 17 лет возглавляет МХАТ. С этого момента, как полагают многие, начинается конфликт между двумя ветвями МХАТа, условно доронинским и условно ефремовским. Все было не так. Это становится ясно, когда смотришь в 1970 год через первичные документы — кадровые листки, стенограммы и аудиозаписи собраний, а потом сравниваешь с газетными статьями на ту же тему.

В 1970-м ему было сразу трудно с труппой. Как только Ефремов возглавил театр, выяснилось, что он то «слишком молод», то вообще «пришел из самодеятельности». Один великий народный артист сказал, что никогда не чаял работать в филиале «Современника». Начались конфликты с пожилыми актерами, которые привыкли считать себя «великими стариками».

Возглавив огромный, максимально честолюбивый, неуправляемый и действительно великий коллектив, он начинает думать, как сделать так, чтобы всем было хорошо: пытается сделать невозможное, соединить все интересы. К 1987 году разлад внутри распухшей труппы стал первым в нашей прессе чуть ли не «желтоглянцевым» скандалом, который по сей день многие воспринимают как прелюдию к разделению Советского Союза.

— Так, собственно, и есть…

— Я не могу это утверждать, но впервые за всю историю советской прессы актеры становятся ньюсмейкерами в 1987 году. Они высказывают альтернативные мнения — публика к такому еще не привыкла. Когда МХАТ оставался главным советским театром, публичность подобного уровня была невозможна. Один современник сказал, что это примерно как облить краской дверь на Лубянке. Ефремов побеждает, вместо одного громоздкого театра появляются два, живущих по разным концепциям, и вдруг — всего через четыре года — разваливается Советский Союз…

И в 1992-м, во время своего юбилея, со сцены Колонного зала Ефремов произносит примерно следующее: «Мы, артисты театра, своим творчеством обращаемся к людям. Значит, в том числе и к нашему правительству. Они, очевидно, тоже люди, если их родила мать. Но то, что они делают сейчас, нечеловеческое занятие…» Он обнаруживает, что его «ансамблевая вера» несовместима с новой идеологией, замешанной на индивидуализме, лидерстве, поклонению успеху и деньгам. Он все больше болеет, и 24 мая 2000 года «Дон Кихот русского театра» (выражение его друга Анхеля Гутьерреса) умирает в полном одиночестве. Отвечая на ваш вопрос, скажу: на мой взгляд, Олег Николаевич Ефремов до последнего момента был равен самому себе. Все также пытался найти истину. Не обнаружив ее у людей, искал в Библии. Он умер с Книгой в руках.

Фотографии — из личного архива Елены Черниковой.