Диалог с историей: одним из соавторов Сергея Прокофьева был Сталин

Погостив у Прокофьевых в летние месяцы, Рейнгольд Морицевич вернулся в Москву, и учеба продолжилась в заочном режиме: юный талант посылал маэстро подробные отчеты.
Когда ребенок проявляет необыкновенные способности к музыке, взрослые непременно вспоминают самого известного музыкального вундеркинда — Моцарта. Не избежали такого сравнения и родители Сергея Прокофьева. Уверенные в необыкновенной одаренности сына, они решили «завоевывать столицу».
Тринадцатилетним он (разумеется, в сопровождении мамы) приехал поступать в Санкт-Петербургскую консерваторию. Бывалые профессора ахнули, когда угловатый подросток представил на их суд четыре оперы, симфонию, две сонаты и множество фортепианных пьес. Сергей стал самым младшим студентом, а самый старший из тех, кто учился на его курсе, годился ему в отцы.
Окончив консерваторию по классу композиции, Прокофьев поступил в класс фортепиано и довольно скоро стал пианистом-виртуозом. Его первый фортепианный концерт поражал «спортивным» темпом, звучал слишком громко и, пожалуй, чересчур отрывисто. Премьерное исполнение «Скифской сюиты» шокировало публику оглушительным звуковым напором. На одном из барабанов лопнула кожа, а наставник Сергея композитор Александр Глазунов в ужасе выбежал из зала. Об этой музыке говорили, что она бьет по черепу, лупит палкой по голове.

Сергей Прокофьев в молодости. Фото: РИА Новости

Великий эксцентрик

Прокофьева сравнивали с Маяковским. Перед революцией композитор заслужил у меломанов репутацию хулигана. Эксцентричен он был и в музыке, и в частной жизни. Этот с виду хмурый человек смолоду любил всех эпатировать. Выдумал даже собственную замысловатую орфографию. Собственную фамилию писал без гласных: Пркфв. Даже родное село называл не Солнцевом, а Сонцовкой и в правильности этого убедил впоследствии своих биографов, которые официально указывали название, родившееся в воображении композитора. Склонность к художественной провокации сочеталась у него с ясным умом, холодным рационализмом. Сергей Сергеевич отлично играл в шахматы (и это чувствуется в его гармониях), был волевым, целеустремленным строителем собственной судьбы. Все, что могло отвлечь от творчества (а богемная жизнь, как известно, несет в себе бездну искушений), решительно отметал. К примеру, в молодые годы Прокофьев был заядлым курильщиком, но когда понял, что эта пагубная привычка мешает работе, почти отказался от курения.
Очевидцы рассказывали о редкой, доходящей до бесцеремонности прямоте музыкального корифея, об ироническом складе его ума, о сарказме, который можно почувствовать и в музыке Прокофьева (один из его фортепианных циклов так и называется — «Сарказмы»).
Его считали угрюмым, нелюдимым. Эта маска помогала ему существовать и в эмиграции, и в Советском Союзе. На редкость прямодушный, не умевший вести светские беседы человек целиком отдавался любимому делу.
«Его подход к явлениям музыкального искусства казался мне всегда очень прямолинейным и решительным. Взыскательный по отношению к себе, он был очень требователен и по отношению к другим. Он требовал от нас — не повторять себя, не говоря уже о перепевах чужого, неустанно искать новое, избегать проторенных дорожек», — вспоминал благоговевший перед Прокофьевым Арам Хачатурян.
«Он был человек резкий, опасный, мог вас ударить об стенку. Но композитор был гениальный!» — свидетельствовал Святослав Рихтер.

Революцию в 1917 году Сергей Прокофьев встретил без восторга. В дневнике иронически называл Советскую Россию «Большевизией». Он не был изгнанником, не считался политическим беженцем, однако его семнадцатилетние зарубежные гастроли весьма походили на эмиграцию. Став уже всемирно известным композитором, ревновал, тем не менее, к славе Игоря Стравинского и Сергея Рахманинова. И все сильнее чувствовал себя русским, которому жизненно необходима родная почва.
Сергей Сергеевич писал: «Воздух чужбины не возбуждает во мне вдохновения, потому что я русский, и нет ничего более вредного для человека, чем жить в ссылке, находиться в духовном климате, не соответствующем его расе. Я должен снова окунуться в атмосферу моей родины, я должен снова видеть настоящую зиму и весну, я должен слышать русскую речь, беседовать с людьми, близкими мне. И это даст мне то, чего так здесь не хватает, ибо их песни — мои песни».

Сталинский лауреат

У советской власти хватило выдержки, чтобы не превращать его в «отрезанный ломоть». Начиная с 1927 года маэстро не раз с успехом гастролировал по СССР. На одном из концертов побывал Сталин, который остался доволен и выдал формулу, которую взяли на вооружение «начальники» советской культуры: «Прокофьев — наш!». В начале тридцатых композитор уже жил на два дома — в Париже и в Москве. Ему, советскому гражданину, до 1938 года дозволялось свободно путешествовать по миру. А потом Сергей Сергеевич стал «настоящим советским человеком» — почти как герой одной из его опер, легендарный летчик Алексей Мересьев.

Спектакль по мотивам последней оперы Прокофьева «Повесть о настоящем человеке» и кантаты «Александр Невский», показанный в «Геликон-опере». Фото: РИА Новости

 
Он изведал и кнут директивной партийной критики, и медовый пряник всесоюзной славы. Жить в СССР было куда труднее и опаснее, чем, к примеру, в Штатах, где Прокофьева тоже ждали. Но именно по возвращении на Родину его композиторский гений достиг вершин. В Советской России он написал свои лучшие произведения: балет «Ромео и Джульетта», в котором раскрылся гений Галины Улановой, оперу «Война и мир»... Создателю этих сочинений по душе был шекспировский и толстовский размах.

Одна из бесчисленных постановок балета Прокофьева «Ромео и Джульетта». Фото: РИА Новости

Настоящими шедеврами Прокофьев украсил фильмы Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» и «Иван Грозный». 

Стилизовать народную песню с таким великолепием мог, пожалуй, только этот автор. Его суровый, без всяких сантиментов, диалог с Родиной, ее историей, покорил сердца не только музыкальных эстетов, но всех, кому не чужда музыка. Да, бывали в жизни Сергея Сергеевича унизительные проработки в прессе, но при всем при этом стал он и шестикратным (рекорд!) лауреатом Сталинской премии, и народным артистом РСФСР.

Знатоки истории (а не только меломаны) легко назовут дату смерти Сергея Прокофьева: 5 марта 1953 года. Действительно, умерли они в один день со Сталиным, и даже заключения врачей в основном совпали: кровоизлияние в мозг. Что ж, эти известнейшие в России и во всем мире люди были, как ни парадоксально, соавторами! В 1937 году Прокофьев написал кантату к 20-летию революции, положив на музыку клятву Сталина у гроба Ленина. Получилось гениально. Композитор как будто снова разговаривал с историей, выведывая ее сокровенные тайны.

Средства массовой информации смерти маэстро почти не заметили. По случаю «великого прощания с вождем» центр Москвы был оцеплен. Друзья и почитатели Сергея Сергеевича с превеликим трудом пробирались через кордоны к проезду Художественного театра, к дому, где умер Прокофьев. Цветы для прощальной церемонии достать было невозможно. Проводить гения в последний путь пришли кроме прочих Давид Ойстрах, Самуил Фейнберг, Мстислав Ростропович. Они исполняли его музыку, а он посвящал им свои произведения. Панихида в Доме композиторов прошла тихо. Кто-то из современников усопшего не без остроумия назвал столь незаметный его уход «последним сарказмом композитора».
Сергей Прокофьев прожил шестьдесят два года, а пятьдесят семь лет главным и любимым его делом было сочинение музыки.