«Долой уныние!», или Чеховский смех сквозь слезы в Театре на Таганке

Театр на Таганке показал на Основной сцене спектакль «Долой уныние!» по пьесе А.П. Чехова, название которой — «Три сестры» — «прикинулось» подзаголовком.

Спектакль все три часа сценического времени держит зрителей в предчувствии саспенса. Ольга в торжественном коричневом платье, Маша — в черном с глубоким вырезом на спине и именинница Ирина в игривом, голубом — появляются из зрительного зала. Они молоды, красивы и... утомлены прозой жизни в городе, где «знать три языка — ненужная роскошь... какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца». На праздник по случаю Дня ангела пожаловали мужчины — сущие упыри, все как один. Какая уж тут военная выправка! О том, что они офицеры артиллерийской батареи, даже подумать странно. Маша разочарована: «В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать-сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне...» Что могут эти нелепые мужчины — призраки из странного триллера или фильма ужасов? Правда, ближе к финалу они подстреливают из ружей множество птиц, и их безжизненные тельца повисают в воздухе, вызывая в памяти образы и Кости Треплева, и Нины Заречной, и чайки, и Мировой души. Праздник оборачивается диким безудержным танцевальным марафоном под гремящую живую музыку (композиторы Дмитрий Рессер и Илья Шаров) и пение Ирины в микрофон, а потом ее крик о понятом смысле жизни, который, конечно, в работе.

Театр крепко и верно встал на путь переосмысления классики, с которой связана история Таганки, в попутчики приглашает молодых режиссеров. И эта позиция, похоже, концептуальная. Две предыдущие премьеры — «Опус 48. Островский» по «Грозе» (режиссер Александр Карпушин) и лермонтовский «Герой нашего времени» (режиссер Сергей Тонышев) появились чуть раньше и тоже в 2026-м. Что касается чеховских пьес, то они давно уже стали площадкой для деконструкций и рискованных экспериментов. На этот раз решили поиграть с «Тремя сестрами», и не думаю, что Антон Павлович возражал бы... Игра эта оказалась изобретательной, остроумной, энергичной. Да и как мог отказаться автор, придумывавший себе такие забавные псевдонимы: Человек без селезенки, Шампанский, Крапива, Шиллер Шекспирович Гете, Брат моего брата, Врач без пациентов, — и считавший: «Не понимает человек шутки — пиши пропало!»

Сложилась и красивая дата: знаменитые любимовские «Три сестры» на Таганке встретились со зрителями ровно 45 лет назад. Сегодняшний спектакль на Основной сцене поставил Саша Золотовицкий — молодой (хочется сказать юный) режиссер: 28 лет для режиссера — возраст хрустальный. Для Золотовицкого-младшего «Три сестры» — не проходная забава, что очевидно по спектаклю, и, думаю, важный творческий шаг. В его режиссерском багаже немало (для его лет) спектаклей, но подавляющее большинство их поставлены на малых сценах разных театров, да и с классикой он не работал (если не считать «Мертвых душ» — его дипломного спектакля в ГИТИСе, в Мастерской Олега Кудряшова), и вообще его привлекает материал, еще не освоенный театром.

Фантазия Саши Золотовицкого безгранична, вот и в «Долой уныние!» смешиваются реальность и разгоряченные сновидения, уважение к чеховскому слову и интерес к современным мемам. Время действия не уточняется и намекает на вечность рассказанной истории, с чем не поспорить. В доме сестер Прозоровых — полный хаос и разруха, да его и нет вовсе — ни колонн, ни террасы. Дом угадывается где-то вдалеке, за строительными лесами и защитной сеткой. Видимо, ремонт. На авансцене — засохшая береза, черепки, кучи мусора — в этом грязном и ленивом полуразрушенном пространстве обитают герои. Художник Маша Левина создала емкую и точную визуальную метафору бесприютности, неустроенности, бездомности, сиротства. В такой обстановке подлинным чувствам не выжить. Здесь поселилось уныние, и на его фоне первые слова Ольги: «Отец умер ровно год назад...» — звучат особенно горько.

Перед нами сестры — тоненькие, непокорные и одинокие (даже замужняя Маша), зараженные русской хандрой женщины — им бы крепкое мужское плечо. Женщины — это те, кто вдыхает жизнь в мир. Так говорил и так чувствовал Петр Наумович Фоменко. С ним согласен и Саша Золотовицкий. В новом спектакле сестер окружают не просто безвольные и бесхарактерные мужчины, а персонажи пародий и балаганные резонеры. И мысль режиссера, которую можно выразить поэтической брюсовской строкой: «Ты — женщина, и этим ты права», им не понять. Они и себя-то не смогут приспособить к жизни, а не то что помочь запутавшимся сестрам. И все они — полным карикатурным составом — войдут в сон Ирины ряжеными в огромных бесовских масках, инфернальными чудовищами, устроившими сущий шабаш.

Замечательных актеров Театра на Таганке, и это показалось несомненным, режиссерская концепция с единым и цельным замыслом повела за собой. Ансамбль, настроенный на единый лад, играет нервно, подвижно, с тонким интонированием. В роли Ольги, старшей сестры, Надежда Флерова — ее героиня строгая и бесконечно уставшая. Она — смотритель дома, и этот долг ее тяготит, он и действительно труден.

Маша Дарьи Авратинской — нарочито холодна и молчалива. Ей тоскливо с безнадежно бездарным занудой-мужем — она завела с Вершининым нелепый романчик и не заметила, как он ее засосал. Ее монолог «Я хочу каяться, милые сестры!» звучит одой любви. Только не слушают — не верят. В сцене разлуки с Вершининым ее испепеляет внутренняя боль, она падает на пол, как подстреленная птица, слушая жестокие слова прощания Вершинина: «Все имеет свой конец... Вот и мы расстаемся... Должно быть, не увидимся».

Ксения Галибина проводит свою Ирину от юной романтической красотки к молодой женщине, измотанной до предела тягостной работой и эмоциональной пустотой. Да, она с бароном Тузенбахом (выбора нет!) поедет на кирпичный завод, чтобы преподавать в заводской школе; будет биться и отчаянно рыдать на столе, а потом замрет в неподвижной позе. Нет у нее сил ни страдать, ни сострадать, и на вопрос Тузенбаха, любит ли она его, отрицательно помашет головой. А он не даст ей произнести: «Я так мечтала о любви, мечтаю уже давно, дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль...» — то ли фраза всем слишком знакома, то ли барон боится услышать правду?

Старший брат Андрей — Максим Трофимчук — надежда семьи, променял мечту о профессорской карьере в Москве на долю провинциального чиновника. Ирина в отчаянии говорит: «Как измельчал наш Андрей, как он выдохся и постарел около этой женщины!» Наверное. Предает сестер, проигрывает деньги, закладывает дом. В спектакле он отнесен к гротесковым мужским фигурам. Только в первой сцене он адекватен, а дальше толстеет и толстеет, а в финале надувается как воздушный шар — сколько подушек и накладок для этого требуется, знают только художники, костюмеры и гримеры, чьи имена в программке не указаны, и, конечно, терпеливый актер, переносящий даже скульптурно-объемный грим... Андрей совершает ошибку, делая предложение Наташе: «За что, за что я полюбил вас, когда полюбил...» И она, как наездница, прыгает ему на спину и погоняет.

Это приведет к окончательному крушению семьи, хотя поначалу никто никакой катастрофы не почувствовал. Наташа — мещанка, самка, назначившая себя хозяйкой дома (ряженых, которых так все ждали, отменила — «Бобик нездоров»). Но если Чехову она просто не симпатична, то в спектакле Наташа предстает существом демоническим, инфернальным. Отчаянная актриса Анастасия Захарова ярко и карикатурно ведет гоголевскую тему, она — типичная ведьма, колдунья, явно нечистая сила, хоть и появляется поначалу миниатюрной скромной кукольной блондинкой в розовом платьице и, конечно, с зеленым поясом. В сцене именин она фурией вскакивает на стол в дикой пляске, позже станцует в кокошнике среди ряженых.

Нелепость мужчин доведена до абсурда. Вершинин Анатолия Григорьева — с огромной лысиной, из-под которой торчат космы, нелепый потрепанный резонер в плаще — почти почтальон Печкин. И Маша-то его полюбила за то, что так не похож на ее мужа Кулыгина — гладкого, уверенного в себе самолюбца в исполнении Игоря Ларина. Тузенбах у Олега Соколова — стареющий недолюбленный мальчик, с безумным взором, маниакально повторяющий: «Надо работать!» Нечесаный Чебутыкин Филиппа Котова — приживал со сказочной бородой — ленив, равнодушен, обаятелен. Соленый Антона Анурова — высокий и мрачный — готов вступить в любой спор («А я вам говорю, черемша — лук. — А я вам говорю, чехартма — баранина...»), а когда накрывает голову черным париком с зеленоватой прядью, закрывающей половину лица, становится похож совсем не на Лермонтова, а на глуповато-зловещего персонажа комикса.

Подпоручикам Федотику (Василий Уриевский) и Родэ (Александр Зарядин) отведена роль дуэта конферансье. Темы их вставных номеров-комментариев самые разные: рассуждения о том, «куда идет жизнь», и предположения о будущем, мысли о вчерашнем пожаре, и повторение строки из стихотворения Михаила Гронаса «забыть значит начать быть», а потом (о, ужас!) начинают учить героев пьесы жить: «Займитесь уже собой... Вам же на все плевать, вы же не приспособлены для нормальной человеческой жизни. Долой уныние!»

Спектакль, избежавший радикальных переделок текста, не превратил пьесу Чехова в перевертыш или в кривую копию оригинала. Чеховское слово и абсурд сосуществют мирно, встретились они и в финале. Сестры, не изжившие «тоску по лучшей жизни» и не получившие ответа на вопросы: как жить, во что верить, возможно ли счастье (Антон Павлович не дал на них ответа), произносят свои фразы: «Надо жить... Будем жить... Если ли бы знать!». «Музыка играет так весело, так радостно...» И со сцены в зрительный зал спускается нестройный мужской оркестрик, в руках у каждого персонажа — детские игрушечные инструменты. И в зале возникает тот самый чеховский смех сквозь слезы...

Фотографии: Екатерина Московко/предоставлены отделом по связям с общественностью «Московского театра на Таганке»