Кто убил Луизу Деманш?

30.07.2017

Валерий БУРТ

А. Сухово-Кобылин

В русскую словесность он вошел почти случайно, но при этом — не робея, вполне уверенным шагом. Автор, никогда прежде не мучивший себя литературными упражнениями, неожиданно написал сильную пьесу под названием «Свадьба Кречинского». 

Через несколько лет — следующую, «Дело», а со временем — еще одну, «Смерть Тарелкина». Александр Сухово-Кобылин, со дня рождения которого в сентябре исполнится ровно двести лет, с головой окунулся в творчество не прихоти и не корысти ради, но волею трагических обстоятельств, находясь в тюрьме. А было бы все гладко в его жизни, то, верно, и не довелось бы нам узнать, насколько он даровит.


Черная карета

В середине XIX столетия его появление на публике бывало тотчас замечено. Любопытные взоры утыкались в высокую, плотную фигуру, и тут же слышался шелест голосов: «Неужто он, господа?», «Да-да, тот самый, что любовницу порешил».

Дом графа Гудовича в Брюсовом переулке, где проживала  Л. Симон-Деманш

...7 ноября 1850 года (ст. ст.) из квартиры дома Гудовича в Брюсовом переулке в десятом часу вечера вышла Луиза Симон-Деманш. Уходя, она наказала слугам свечей не гасить: мол, скоро вернусь. Через два дня ее обезображенное тело нашли за Пресненской заставой на заснеженном Ходынском поле.

Первым под подозрение попал помещик Сухово-Кобылин, возлюбленный Луизы. Возле его особняка на Страстном бульваре собиралась толпа, из которой доносились истошные крики: «Здесь живет убийца!» Так же решили тогда и следователи. 

У подозреваемого прошел тщательный обыск, были изъяты бумаги и письма Деманш. Спустя несколько дней к его особняку подкатила черная карета, запряженная вороными. Двое полицейских и четверо вооруженных солдат вошли в дом и вскоре вывели оттуда хозяина, связанного, без шапки, с заломленными руками. 

«Немедленно был я заперт в секретный чулан Тверского частного дома, обстену с ворами, пьяною чернью и безнравственными женщинами, оглашавшими жуткими криками здание частной тюрьмы» — это строки из письма Николаю I.

Судьба Сухово-Кобылина стоит того, чтобы написать о ней роман, в котором будут сплетены воедино детектив и любовная драма. 

Жизнь без счастья

Потомок московского боярина Андрея Кобылы, родоначальника множества именитых родов, включая царскую фамилию Романовых, крестник Александра I, он имел огромное состояние, владел чугуноплавильными заводами в Выксе, имениями в пяти губерниях (Тульской, Нижегородской, Владимирской, Московской и Тверской) с тысячами крепостных. Человеком слыл весьма образованным, дружил с Герценом и Огаревым, с Константином Аксаковым, был вхож в кружок Николая Станкевича.

В.А.Тропинин. Портрет Александра Васильевича Сухово-Кобылина

На портрете Василия Тропинина Александр Васильевич изображен тридцатилетним: смуглолиц, в глазах — независимость, признаки сильной воли, черные смоляные волосы зачесаны назад, большие усы на концах заострены. 

По свидетельствам современников, Сухово-Кобылин и с годами не утратил стать. «Я свое здоровье берег с тех пор, как однажды почувствовал, что силы оставляют меня, — подтверждает и он сам. — Это случилось в Москве, когда в моей жизни разыгралась ужасная драма».

Вставал на рассвете, занимался шведской гимнастикой, обливался холодной водой, купался в студеной реке. Не пил вина, не баловался табаком. Был убежденным вегетарианцем и при этом — завсегдатаем московских балов, пикников, любимцем женщин и грозой мужчин. Его острого, как бритва, языка, опасались многие вельможи и даже всесильный московский генерал-губернатор Арсений Закревский. 

Увлекался этот богач-сибарит, что называется, вовсю. В том числе — лошадьми. Выиграл несколько состязаний, к примеру, «Большой приз для благородных ездоков-охотников». Князь Дмитрий Оболенский в «Охотничьих воспоминаниях и набросках» писал: «На Щеголе скакал в 1843 году на приз охотников А. Сухово-Кобылин, почему он считается первым джентльменом, выигравшим приз в Москве. Он обскакал на Щеголе Мосолова и Демидова».

Другой страстью были карты. Играл не только на сотенные и тысячные банкноты, но и на целые вотчины. Между прочим, безудержный азарт помог ему расширить собственные владения. Сухово-Кобылин выиграл у соседа, графа, деревню Захлебовку в Тульской губернии, находившуюся рядом с Кобылинкой, его родовым поместьем. 

Даже достигнув признания у читателей и критиков, писателем себя тем не менее считать не стал: «Я помещик, дворянин, владелец водочного завода — все что хотите, но только не литератор. Я написал свои пьесы не для литературы, а скорее всего для самого себя, вот, быть может, отчего их нельзя встретить ни в одном учебнике».  

Непререкаемых авторитетов среди сочинителей для него не существовало: Льва Толстого он не понимал, Тургенева не признавал, Островский его раздражал. Впрочем, книги Гоголя и Салтыкова-Щедрина у «помещика, дворянина, владельца водочного завода» всегда были под рукой.

Жил он долго, но не слишком счастливо, хотя и бросался, как в омут, в одно романтическое приключение за другим. И любимых женщин одну за другой терял. Раз и навсегда оказался жестоко наказан «Великим Слепцом Судьбой» — по его выражению. 

В золотой клетке

С Луизой — ей тогда было немногим более 20 лет от роду — он познакомился когда-то в Париже. Подошел к ней в ресторане, разговорились. Мысль завести роман на тот момент уже мелькнула — француженка была обворожительна. Она как будто сразу поняла намерения нового знакомого и тоже не возражала против совместного приятного времяпрепровождения. Поначалу говорили о делах. Луиза жаловалась, что никак не найдет себе подходящую работу. Александр Васильевич мигом встрепенулся: «Приезжайте-ка в Россию. Я хорошо знаю портниху Андрие — первую мастерицу в Петербурге. Если желаете, напишу вам рекомендательное письмо. Она вас пристроит».

Л. Симон-Деманш

Деманш, разумеется, пожелала.   

Прошел год, он, похоже, и думать о ней забыл. Но однажды, заглянув в петербургский магазин той самой Андрие, вновь встретил красавицу Луизу — благодаря его рекомендации она получила там место. Вечером отправились в ресторан, чтобы отметить встречу. И тут же за бокалом шампанского все решили на будущее. Он увез ее в Москву, снял роскошную квартиру, обеспечил большими деньгами, предоставил горничных, повара, кучера. Так вмиг она стала богата. Казалось, и счастье уже совсем где-то рядом... 

С Луизой Сухово-Кобылин в свет не выходил, избегал сплетен. Лишь приезжал к ней ненадолго. Она посылала ему записки, часто грустные, порой пронзительные. У француженки не было ни малейшей надежды на то, что любовник станет супругом. Обвенчаться с ней он не мог: представительница низшего сословия ему, знатному дворянину, была, как видно, не чета. 

Тянулись годы. Несчастная женщина, запертая в золотой клетке, тосковала, ревновала. Сухово-Кобылин, не зная, что делать дальше, все сильнее нервничал, порой даже неистовствовал. Бросить Луизу — бесчестно, оставаться с ней — тягостно. Словом, тупик.

Позже, из тюрьмы, он станет писать прошения в различные инстанции, отправит послание министру юстиции графу Виктору Панину, стремясь доказать, что не совершал преступления. Полицейские же будут старательно искать улики, чтобы подкрепить обвинение в душегубстве. 

Смерть без ответа

Расследование и судебные тяжбы длились очень долго. Сначала Сухово-Кобылин был главным обвиняемым, потом картина переменилась — его слуги признались в убийстве иностранки. 

Через некоторое время — новый поворот: дворовые отказываются от своих показаний, заявив, что на допросе их пытали. Зловещая тень снова падает на Сухово-Кобылина, и уже кажется, что столбового дворянина, одетого в серый арестантский халат, закованного в кандалы, повезут по Владимирке.

Спустя много лет он вспоминал: «Накануне каторги я был. И не будь у меня связей да денег, давно бы я сгнил где-нибудь в Сибири». Что правда, то правда: взятки пришлось давать немалые. На склоне жизни Александр Васильевич расскажет, что как-то «подарил» одному важному чиновнику десять тысяч целковых. Это не просто громадные, а прямо-таки фантастические деньги. Причем он вручил не толстую пачку купюр, а один кредитный билет, отпечатанный на тончайшей бумаге. Таковые были в ходу и словно предназначались для вознаграждения за тайные, постыдные услуги. Бюрократ обещал посодействовать, но оказалось, что взятка дана напрасно — судебное дело двигалось в худшую сторону. Разгневанный Сухово-Кобылин ворвался в кабинет обманщика, грозя немедленным разоблачением. А тот ничуть не смутился, достал бумажку, поглядел на нее с сожалением — сколько добра пропадает! — сложил вчетверо и проглотил. После чего немедля обрел важность и холодно произнес: «А теперь ступайте, иначе я велю вас вывести».

В тюрьме от Сухово-Кобылина добивались чистосердечного признания. В отчаянии арестованный писал царю: «Всемилостивейший Государь! Вся моя надежда, вся твердость заключилась ныне в непоколебимой вере в Вас, в Ваше Правосудие и милость, в вере, которую Правосудный Бог воплотил в моем сердце, как единственную, но твердую защиту против клеветы людей и противузакония тех из них, которые облечены Властью». 

Через семь лет после начала следствия уголовное дело было, наконец, закрыто. Будь на месте Сухово-Кобылина другой, менее состоятельный и влиятельный человек, осудили бы его всенепременно.

И все же навсегда остался безответным вопрос: убивал или не убивал? И если да, своими руками или подговорил кого-то? А если нет, то кто это сделал, как минимум — организовал? И поныне, спустя вот уже полтора с лишним века, на этот счет спорят все, кому творчество замечательного драматурга небезразлично. Одни полагают, что такой талант и подобное злодейство — две вещи несовместные, другие апеллируют к логике и совокупности как бы уличающих писателя фактов. Косвенных улик действительно много, хотя, с другой стороны, все они не настолько доказательны, чтобы противостоять презумпции невиновности.

Именем жертвы 

Перед гибелью Луизы Деманш, взбудоражившей всю Москву, в свете поговаривали: к француженке Сухово-Кобылин совершенно охладел, нашел новую возлюбленную. Ею оказалась Надежда Нарышкина, женщина обаятельная и грациозная, и была она замужем. 

Кто расправился с несчастной иностранкой, повторимся, доподлинно неизвестно. Однако виновник этой смерти — пусть, возможно, и невольный — все же очевиден... 

Мораль истории совершенно незамысловата. Можно, наверное, походя сослаться на сентенцию Глеба Жеглова: «Запомни, Шарапов. Наказания без вины не бывает. Ему надо было просто вовремя со своими женщинами разбираться». А можно обратиться к куда более серьезному арбитру — Декалогу, к актуальным доселе заповедям. И даже не беря — за недоказанностью — во внимание ту, которая говорит «Не убий», вспомним следующие по списку: «Не прелюбодействуй», «Не желай жены ближнего твоего». Впрочем, справедливы в этом контексте и новозаветные слова: пусть первым бросит камень тот, кто без греха.

...В роковой вечер он отправился на бал к Нарышкиной, не сказав об этом, само собой, Луизе. Но та прознала и побрела к дому соперницы. Остановилась перед ярко освещенными окнами, зябко кутаясь в шубу, испытывая гнев, ревность, отчаяние.

Портрет Н. Нарышкиной. 1864

Разлучница увидела ее сквозь стекло, злорадно усмехнулась и подозвала к окну Александра Васильевича, затем прильнула к нему и жарко поцеловала в губы — на глазах Луизы. Когда Нарышкина снова выглянула на улицу, там уже никого не было. Деманш исчезла. Навсегда.

В ее последней записке к нему были такие слова: «Заезжайте ко мне сегодня вечером, хоть на четверть часа... Я, может быть, беспокою Вас в последний раз... Вероятно, Вы уже скоро не услышите обо мне в Москве».

После гибели Луизы Нарышкина уехала за границу. Не развлекаться и красоваться, а, во-первых, потому, что ждала ребенка, во-вторых, скрывалась от скандала, слухов, всеобщей укоризны и... следствия.

В Париже родила малышку, отцом которой был Александр Сухово-Кобылин. Есть основания полагать, что эта дама горько сожалела о поступках, которые, возможно, стали для трагедии поводом. Не потому ли назвала новорожденную Луизой? 

Он после этого дважды женился и столько же раз вдовел. Тень погибшей неотлучно стояла за спиной и словно шептала: «Не я — значит, никто».

Часто ездил на Введенское кладбище в Лефортово. Закрыв глаза, прислонялся лбом к холодному мрамору, на котором было высечено: «A la chere et triste memoire de Louise Elisabeth Simon, nee le 1 Avril 1819 — le 7 Novembre 1850» — «Дорогой и печальной памяти Луизы Элизабет Симон, рожденной 1 апреля 1819, умершей 7 ноября 1850». 

На склоне лет переехал во Францию — в уединенный уголок Болье-сюр-Мер, недалеко от Ниццы. Там, в провинциальной глуши, коротал время с Луизой-дочкой, вспоминая день ото дня ее убиенную тезку.


Иллюстрация на анонсе: М. Зинчи

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть