Если долго всматриваться в бездну

20.06.2016

Дарья ЕФРЕМОВА

И. Репин. «Портрет писателя Леонида Андреева». 1905

21 августа исполняется 145 лет со дня рождения Леонида Андреева. Некогда, отвернувшись от «рокфора литературы», он предпочел «черный хлеб». «Афишный маэстро», — отзывался о нем Корней Чуковский, искренне восхищавшийся густой краской андреевских гипербол, намалеванных «шваброй на заборе». 

Демонический красавец, ницшеанец, спиритист, русский Эдгар По... «Он пугает, а мне не страшно», — говорил Лев Толстой, волей-неволей направивший его туда, где «черные зазывания воронки Мальстрёма». 

Да как же не страшно-то? За Христом ходит безобразный рыжий и одноглазый Иуда Искариот, с бугроватым черепом, будто бы рассеченным двойным ударом меча и вновь составленным. «Это ничего, что у тебя такое скверное лицо, — утешает апостол и рыбарь Петр, — в наши сети попадаются еще и не такие уродины, а при еде-то они и есть самые вкусные».

Тигр в цилиндре и перчатках, скрывающих когти, берет в кассе билет и едет по подземной дороге. У него чемодан из желтой кожи, увязанный ремнями плед, в руках палка с серебряной ручкой, во рту огромная дымящаяся сигара. Едет себе... 

Приговоренный к казни молодой террорист томится в одиночке. Ему кажется, что мебель, составлявшая прежде его обстановку, ожила, задвигалась и приобрела над ним неограниченную власть. Стала его судить: шкаф — по-шкафному, стул — по-стульему, диван — по-диванному. Главный герой кричит, мечется, умоляет. Они же что-то лопочут по-своему, между собою, а потом ведут его вешать... Девятнадцатилетней Мусе в соседней камере думается и видится другое: смерти нет, ее просто-напросто не существует. И тут заходят ученые, философы, палачи со всего света. Раскладывают книги, петли, скальпели, топоры. Начинают доказывать, что человек умирает, причем по-разному. Иногда даже убивается. Она не верит. Тогда вносят гроб с ее разлагающимся телом: «Смотри! Это ты!» — «Нет. Это не я... Я та, с которой вы говорите, как же я могу быть этим?» Мучители ретируются, напутствуя: «Не касайтесь этого места. Это место — свято»...

«Рассказ о семи повешенных», принесший известность «в большой публике», Андреев посвятил Толстому. Лист XIX столетия литераторы уже исписали, его «надо перевернуть или достать другой», — так, то ли всерьез, то ли шутя, мэтр отозвался о первом своем репортерском опыте. 

Психологически точный, немного сентиментальный, ироничный, «чеховский» рассказ «Баргамот и Гараська» вышел в пасхальном номере «Курьера». Городовой, вынужденный дежурить в Светлое воскресенье, мается, мечтает о разговлении, куличах, яйцах. И о хороших папиросах, которыми его снабжает лавочник, — в страстную субботу приходится довольствоваться теми, что подешевле. А тут еще, спотыкаясь о фонарные столбы, тащится Гараська, пьянчужка, первый скандалист во всей окраине; «и били-то его до полусмерти, и в части впроголодь держали, а все не могли отучить от ругани, самой обидной и злоязычной»; вот и сейчас «до свету набрался». Финал, где городовой вместо того чтобы отволочь хулигана в околоток, приглашает его к себе домой на празднование, сажает за семейный стол, а жена странного гостя не чурается, угощает, называет по батюшке «Герасим Андреевич», впечатлил многих, в том числе и Максима Горького. «Вы поимели в виду этого Леонида! Хорошая у него душа, у черта!» — написал тот одному из издателей. С тех пор популярность этого «юноши, едва переступившего первую ступень возмужалости», росла с необычайной быстротой. 

«Руководители «Курьера» нянчились с ним, как с капризным ребенком», — завидовали коллеги. Истинную славу Андрееву принесла экспрессионистская, полная гипербол и картин надвигающегося ужаса проза. Там много чего: тайнозрение «писателя с ободранной кожей», бред Пифии, у которой кружится голова от серных испарений, гойевские капричос, симфонии судьбы Бетховена и Вагнера, Ницше, Ибсен, Кьеркегор, Метерлинк, Бодлер, По и даже возрожденный Паскаль. Но как бы ни были щедры на сравнения критики, успех Андреева предопределили революционные круги. 

«Большой шлем», «Валя», «Город», «Жили-были», «Молчание», «Рассказ о семи повешенных»: в абсурдистских сценах и экстравагантных сюжетах, в описании чувств приговоренных, почти отеческом любовании их юностью (ни суд, ни тюрьма, ни неминуемое приближение расправы не могли стереть нежного румянца с лиц) многие увидели социальный пафос, политическую позицию — несмотря на то, что писатель разочаровался в революции, толком ею и не очаровываясь. Одно время примыкал к горьковскому кругу, предоставлял свою квартиру для нелегальных заседаний членов РСДРП. Но был не боец, к тому же испытывал отвращение к любого рода насилию. Например, написанная в годы Русско-японской войны новелла «Красный смех» — как раз об этом. 

Трое суток сатанинского грохота и визга, почти сутки без сна и пищи. И опять перед глазами — голубые обои, графин с водой... Внезапно он видит молоденького гонца — вольноопределяющегося, бывшего студента: «Генерал просит удержаться только два часа, а там подойдет подкрепление». Белое лицо гонца, белое, как свет, вдруг взрывается красным пятном — из шеи, на которой только что была голова, хлещет кровь... «Это был красный смех. Он в небе, он в солнце, и скоро он разольется по всей земле». 

Его пронзительные, страшные тексты и в самом деле можно было бы счесть и социальными, и антимилитаристскими, и протестными, если бы не нашлось у Андреева совсем уж абсурдистских, «плакатных» зарисовок. Взять, к примеру, скетч из «Сатирических миниатюр для сцены»: стоит на высокой скале человек, вот-вот упадет, расшибется, а внизу ради этого случая — митинги, пикники, гулянья, туристы, фотографы, корреспонденты, «кельнер, пива!». И вдруг кто-то в толпе выясняет правду. Оказывается, этот негодяй привязан к скале и не только не упадет, как все того ожидают, но и не может упасть. «Что такое? Он должен упасть!» —  «Полицейский! Полицейский! Необходимо составить протокол». — «Я не могу позволить, чтобы меня обманывали». 

Еще есть зарисовка о крестьянине, как тот забит и задавлен: лохматое, дикое существо, сплошь заросшее волосами, гусиные глазки, звериная походка, не то горилла, не то человек, и на лице у него — намордник. «Не нужно снимать намордника, оно, быть может, кусается!»...

Л. Андреев (крайний слева) среди участников литературного объединения «Среда». 1902

«Изо всех созданий современного искусства я особенно люблю афиши. Их идеал: яркость, их художественный принцип: бей по голове! Никаких полутонов, никаких оттенков, — Корней Чуковский, пожалуй, оказался ближе других к «разгадке» Андреева. — Они не знают шепота, они вечно должны кричать. Им нельзя отвести вас в угол и сказать вам на ухо что-нибудь свое, полутайну, полунамек, как это делают порою те картины, что висят у вас на темных обоях... Гении афишного искусства, площадные Рафаэли... сумеют претворить пестроту, аляповатость и грубость в новое изящество и красоту... Разве нет у нас Леонида Андреева? Ах, он лихач, молодец, засучил рукава, засвистал, схватил помело и весело, лихо, размашисто, на широчайших каких-то заборах ляпает, мажет, малюет, и как красна у него красная краска, и как черна у него черная краска, и что за огромные буквы проходят через всю афишу: ШОКОЛАД И КАКАО. Нет, не шоколад и какао, а ЦАРЬ ГОЛОД или ЧЕРНЫЕ МАСКИ. Но ведь это, в сущности, все равно. Часто я стою перед заборами, где расклеены создания этой швабры».

Статью про тогда уже весьма знаменитого прозаика и драматурга (пьесы «Царь Голод» и «Анатэма» шли на самых известных столичных подмостках) находили разгромной. Однако «гений площадного искусства» не слишком обиделся: «Насчет дальнейшего не знаю, а что помело — то помело. И даже швабра, это верно. Я очень рад, что Вы так — именно так — поняли вещь (пьесу «Царь Голод»). Я крайне заинтересован взглядом на вещь столь неожиданным и своеобразным. И по существу, кажется, верным».

Перекрикивавший бури, канонады, вой трибун, разноголосье уличной толпы и грохот трамваев, сменивший в молодости множество адресов, городов, кругов и гостиных, в зрелые годы Андреев вел уединенную жизнь — в обиталище страшно-мрачном. «Огромная комната — угловая, с фонарем, и окна этого фонаря расположены в направлении островов и Финляндии. Подойдешь к окну — и убегают фонари Каменноостровского цепью в мокрую даль. Леонид Андреев, который жил в писателе Леониде Николаевиче, был бесконечно одинок, не признан и всегда обращен лицом в провал черного окна. В такое окно и пришла к нему последняя гостья в черной маске», — написал Блок post mortem. 

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть