Пессимистическая комедия

20.02.2016

Валерий БУРТ

Это был высокий господин, тщательно причесанный, в дорогом костюме и «штучном» жилете. Внимательный взор пронзал не только стекла модного пенсне, но и все вокруг. Его имя было на слуху у всей России. 

Примечательно, что Аркадий Аверченко не окончил даже школу. «Я так и остался бы неграмотным, — вспоминал писатель, — если бы старшим сестрам не пришла в голову забавная, сулившая им, в сущности, массу новых ощущений мысль: заняться моим образованием». 

Он родился 27 марта 1881 года в Севастополе в семье небогатого купца. Перебивался на скромных должностях писца и конторщика. Первые его рассказы опубликовали харьковские издания в самом начале XX века. Когда увольнялся со службы, услышал презрительное резюме директора: «Вы хороший человек, но ни к черту не годитесь!» Интересно, читал ли он потом рассказы бывшего конторщика?

Аверченко пошел в «Штык» — был такой юмористический журнал в Харькове. Когда тот испустил дух, Аркадий отправился в «Меч». Тоже юмористический. Но и это издание приказало долго жить.

Он приехал в Санкт-Петербург в канун нового, 1908 года с червонцем в кармане. Ах да, еще была надежда. Спустя пять лет на страницах «Сатирикона» о своем приезде рассказал следующее: «Несколько дней подряд бродил я по Петербургу, присматриваясь к вывескам редакций — дальше этого мои дерзания не шли. От чего зависит иногда судьба человеческая: редакции «Шута» и «Осколков» помещались на далеких незнакомых улицах, а «Стрекоза» и «Серый волк» в центре... Будь «Шут» и «Осколки» тут же, в центре, — может быть, я бы преклонил свою скромную голову в одном из этих журналов. Пойду я сначала в «Стрекозу», — решил я. — По алфавиту. Вот что делает с человеком обыкновенный скромный алфавит: я остался в «Стрекозе».

Еще один штрих к биографии. В молодые годы он встретился в Ялте с Максимом Горьким и оставил ему свои рассказы. Через несколько дней получил от мэтра сухое короткое письмо: «Господин Аверченко, бросьте писать, так как из вас никогда не выйдет писатель». Впрочем, его критиковали многие, в том числе Корней Чуковский. Тот называл Аверченко «моветонным щеголем».

Не все, однако, ругали начинающего литератора. К примеру, рецензент газеты «Современное слово» высказался так: «Сквозь шарж, надуманность, пустое балагурство светится несомненное дарование, своеобразная наблюдательность, способность к меткой карикатуре». Далее критик заметил, что тексты напоминают первые миниатюры Антоши Чехонте.

Александру Куприну показалось примерно так же. «Стрекоза» с рассказами Аверченко попала ему на глаза, когда он сидел в пивной у Фонтанки и жевал вареных раков. Стал читать, увлекся. По собственным словам, «взволновался, умилился, рассмеялся и обрадовался». И Куприн решил, что миру явился новый Чехов.

Герои Аверченко — люди, выхваченные из жизни. Русские обыватели —Зверюгин, Хромоногов, Капитанаки, Бельмесов, Панталыкин — смешные, неуклюжие. Анекдотичные и абсурдные. Критик Вячеслав Полонский отмечал, что в книгах писателя нет и следа политики, «ни в узком, ни в широком смысле». Все обращено в яд, которым «смазывали наконечники сатирических стрел». 

Аверченко подписывался не только своей фамилией, но и множеством — всего их было без малого пятьдесят — псевдонимов. Самые известные — Ave, Фальстаф, Фома Опискин, Медуза-Горгона. 

Вскоре журнал переименовали из «Стрекозы» в «Сатирикон» — в честь книги римлянина Петрония. «Над Фонтанкой сизо-серой / В старом добром Петербурге, / В низких комнатках уютных / Расцветал «Сатирикон»…» — писал один из его сотрудников, блестящий поэт Саша Черный.

Публиковались там, вестимо, и другие таланты: Тэффи, художник Ре-Ми и его коллега Алексей Радаков...

Много позже в статье памяти Аверченко Тэффи сообщала: «Смех по традиции доброй старой литературы был строжайше запрещен. Смеяться можно было только «сквозь слезы», предварительно четырежды прочихав». 

Журнал отличался чрезвычайной остротой, язвительностью, и цензура следила за ним пристально, почище жандармов. Бывало, «Сатирикон» выходил с белыми пятнами вместо «зарезанных» фельетонов или рисунков. Под ними стояла красноречивая подпись: «Снят по независящим от редакции обстоятельствам». Да и штрафовали редактора Аверченко нередко. 

В 1913 году вышла какая-то темная история с деньгами — несколько сотрудников (Аверченко в том числе), разругавшись с издателем Михаилом Корнфельдом, ушли из редакции. Долго без дела не сидели и основали «Новый Сатирикон». Некоторое время выходили оба журнала, но вскоре обескровленный «Сатирикон», лишенный лучших авторов, перестал существовать.

Аверченко писал не только рассказы с фельетонами, но и театральные рецензии. Его сочинениями зачитывались служащие, офицеры, гимназистки, домохозяйки, министры. И Николай II. Император даже звал его в Царское Село — почитать рассказы для августейшей семьи.

Одни считали, что писатель принял приглашение, но приехал президент Франции Пуанкаре, и дело расстроилось. Другие говорили, что Аверченко сначала отказался, но потом передумал. А царь отрезал: «Поздно спохватился!»

Николай и после отречения не оставлял вниманием творчество Аркадия Тимофеевича. 7 мая 1918 года он записал в дневнике: «Вчера начал читать вслух книгу Аверченко «Синее с золотом».

В преддверии смутных времен писатель разбогател, купил роскошную квартиру, завел лихача. Критик Николай Брешко-Брешковский вспоминал, как «по утрам Аверченко под звуки граммофона занимался гимнастикой, работая пудовыми гирями».

Обедал успешный литератор в дорогих петербургских ресторанах — «Медведе», «Вене». Был на виду, наслаждался славой, но так и не женился, хотя болтали, что у него имелся внебрачный сын, тоже Аркадий. 

И тут наступил 1917 год. 

Февральская революция была для Аверченко желанной. Но в конце семнадцатого разразилась новая, ставшая ненавистной. Свою ярость по отношению к большевикам он изливал и в «Новом Сатириконе», и в его «филиале» — журнале «Барабан».

Первый выходил до августа 1918 года. Странно, что прожил чуть ли не год после Октябрьской революции. Может, большевики надеялись, что сотрудники перестанут их обличать и встанут под красные знамена? Не получилось ни то, ни другое. В 1918 году журнал закрыли, лучшие сотрудники разбежались. 

А что же Аверченко? Он оказался в тупике. Книги больше не выходили, счет в банке арестовали. Квартиру грозили уплотнить, самого хозяина чекисты собирались взять под стражу. Что делать?! Бежать. 

Отъезд из Петрограда был, по его словам, «вынужденно срочным, лихорадочно поспешным». Он «совал в большой чемодан первое, что подворачивалось под руку». 

Вместе с Тэффи пробрался в Москву, потом — в Киев. На станции Унеча проводил «зачистку» отряд чекистов под началом свирепой комиссарши Фрумы Хайкиной. Та, узнав писателя, грозилась его «шлепнуть». Однако смилостивилась, ибо дуэт юмористов устроил красноармейцам концерт.

Из Киева писатель направился в родной Севастополь. Работал в газете «Юг», выдал замуж сестер Елену, Ольгу, Нину. Знаменитый брат был для них вроде свадебного генерала. 

Шло время. Красная армия неумолимо надвигалась. Барон Петр Врангель с войском готовился к эвакуации из Крыма. Ветер трепал обрывки последнего приказа главнокомандующего: «Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности...»

Севастополь, май 1920 г.

Аверченко покинул Россию поздней осенью 1920 года, за несколько дней до ухода белых, чуть ли не на последнем пароходе. В Севастополе родился, из Севастополя удалился... И из России. Навсегда. 

Новая власть в представлении Аверченко населила страну нечистой силой. Изящный тонкий юмор писателя из светлого стал «черным». 

В 1921 году Ленин получил изданный в Париже сборник рассказов под названием «Дюжина ножей в спину революции». Вождь большевиков, выступив в «Правде» в качестве рецензента, назвал книгу «высокоталантливой», а автора — «озлобленным почти до умопомрачения белогвардейцем». Собственно, упреков у Ленина к Аверченко было немного. Разве что его самого и Троцкого сатирик изобразил недостоверно. Потому что лично не знал. К счастью.

В качестве примера Ленин привел рассказ «Осколки разбитого вдребезги». Два старика-эмигранта вспоминают былое: улицы, театры, еду в ресторанах. Воспоминания прерываются восклицаниями: «Что мы им сделали? Кому мы мешали?»... «Чем им мешало все это?», «За что они Россию так?»...
Главный большевик считал, что Аркадию Аверченко не понять — «за что». А вот рабочие и крестьяне, мол, понимают без труда и не нуждаются в пояснениях. Хотя именно тут-то и требовалось кое-что растолковать. Ильич слукавил. Ибо крыть ему особо было нечем. 

Ленину все-таки надо отдать должное — похвалил врага и добавил: «Некоторые рассказы, по-моему, заслуживают перепечатки. Талант надо поощрять».

В 1923-м вышла книга «Двенадцать портретов», о которой автор писал, что это «нечто среднее между портретной галереей предков и альбомом карточек антропометрического бюро при сыскном отделении». Изображены помимо прочих Феликс Дзержинский, его сослуживец по ВЧК Яков Петерс, Горький... 

«Правда, он был только зрителем этого нескончаемого театра грабежей и убийств, но сидел всегда в первом ряду по почетному билету… — писал о «Буревестнике революции» Аверченко. — Он первый восторженно хлопал в ладошки и оглашал спертый «чрезвычайный» воздух мягким пролетарским баском: Браво, браво! Оч-чень мило. Я всей душой с вами, товарищи!»...

Россия вспоминалась Аркадию Тимофеевичу как большая помещичья усадьба, в которой замечательная природа, крепкие чистые дома, хлебосольные хозяева, тихие уголки. Везде царит благость, покой: «С расчетом жили люди, замахиваясь в своих делах и планах на десятки лет, жили плотно, часто лениво, иногда скучно, но всегда сытно, но всегда нося в себе эволюционные семена более горячего, более живого и бойкого будущего» («Дюжина ножей...»).

А как стало? 

«В выбитое окно тянет сырым ветерком, на полу обрывки веревок, окурки, какие-то рваные бумажки, два-три аптечных пузырька с выцветшим рецептом, в углу поломанный, продавленный стул, брошенный за ненадобностью.

Переехала сюда «новая власть»... Нет у нее ни мебели, ни ковров, ни портретов предков...

На окнах появились десятки опорожненных бутылок, огрызков засохшей колбасы… На стене на огромных крюках — ружья, в углу обрывок израсходованной пулеметной ленты и старые полуистлевшие обмотки.

Сор на полу так и не подметают, и нога все время наталкивается то на пустую консервную коробку, то на расплющенную голову селедки...»

Герои Аверченко помнят не только мирские и плотские радости, но и петербургские закаты: «Небо — розовое с пепельным, вода — кусок розового зеркала, все деревья — темные силуэты, как вырезанные. Темный рисунок Казанского собора на жемчужном фоне...» 

Со страниц льется плач: «Только бы мне еще полчасика у Василия Блаженного со свечкой постоять, колоколов послушать».

Эмигранты умирали от тоски по родине. Замечательный русский писатель Аркадий Аверченко — вместе с ними. На чужбине он прожил меньше пяти лет. 

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть