Тишина

24.04.2016

Михаил БУЛГАКОВ

Одиноким лесным охотникам это состояние хорошо знакомо: день, два и три кряду упиваешься свободой от всех и всего, а потом начинаешь вслух ругаться и спорить сам с собой или с собакой и втайне ждешь, что в зимовье забредет случайный путник. Вот только что делать собаке на весенней глухариной охоте и откуда взяться гостю ночью в северной таежной глуши? И все же однажды именно в эту пору меня разбудил настойчивый стук в дверь. Неужели приятель, уехавший несколько дней назад в Москву, решил вернуться? «Заходи, отец Василий, открыто!» — радостно отозвался я, но никто не зашел, неплотно запертой дверью хлопал ветер. 

Половина второго ночи. В немецком спальнике, почему-то названном по-итальянски «Сан-Ремо», сны снятся томные и теплые, хотя и печь наша была редкостная: из старинного шамотного кирпича непонятного происхождения, которое так и осталось загадкой, не помогло даже личное клеймо кирпичных дел мастера, тиснутое на каждом необычном брикете, плоском и широком. Кирпичи были сочно-охристого, а когда-то, наверное, золотистого или солнечного цвета, я таких никогда не видел. Как они очутились посреди нехоженого леса, одному Богу известно, но большой замшелый холм из них высился в тени вековых елей, и никакого разумного объяснения этой странной находке в голову не приходило. В древних кирпичах было что-то таинственное и притягивающее, и со временем мы сложили из них завидную печь, а вокруг нее поставили ладный сруб — лыком по парче не шьют. 

Наградой за праведные труды стал первобытный глухариный ток на моховом болоте, наши следы на нем — первые. От избы до тока рукой подать — полтора километра, однако в предыдущие ночи поход все никак не вытанцовывался. И совсем не из-за того, что я никудышный охотничий танцор, просто время терпело, потому то сон сморит, то погода не глянется или лень одолеет. А идти — надо, чтобы поставить красивый восклицательный знак в конце сладостного свидания с дамой по имени Весна. Так ведь еще и Егорий заявился нынче, шестого мая: «Егорий на порог весну приволок», «Заегорит весна, так и зябкий мужик шубу с плеч долой». 

Вышел я на порог и сразу окрысился на Егория: где тебя черти носят и где обещанная весна? И почему мне, не очень «зябкому мужику», так холодно, что зуб на зуб не попадает? Да не будь я охотником, ни за какие коврижки, ни в жизнь не высунул бы носа на крыльцо. Угораздило же родиться с охотничьей искрой в сердце! А если честно, то погода для охотника — дело десятое, кто же не знает, что хорошей охоты без хорошей передряги не бывает? И если быть честным до конца, то на ходу нипочем не замерзнешь, главное — стряхнуть с себя сонную одурь и сделать первый шаг в ночь. 

Т. Юшманова. «Весна в старой деревне». 2006

Ветер, стучавший в дверь избушки, на прощание что-то шепнул макушкам деревьев и улетел гулять дальше, а куда — не сказал. Тишина не воцарилась и не опустилась на землю, она просто осталась одна и затаилась: кричи — не докричишься, зови — не дозовешься. В пути-то шума хватает: льдинки в лужицах под ногой звякают, ветки вдоль тропы со свистом хлещут по куртке или чавкнешь в мочажине сапожищами. Можно и песенку вполголоса исполнить, что-нибудь о родине, березовом соке и грибных дождях, но — до поры, до прихода на ток.

Никакого уловителя для сбора ночью лесного шума, всяких шорохов, вздохов, скрипов, пения птиц и шагов зверей не существует, а если бы его изобрели, стрелка на шкале не шелохнулась бы. Это — в лесу, что уж говорить о моховом болоте, дремлющем не только в эту ночь, а долгие сотни и тысячи лет, — вечный покой... и музыка. Чему тут удивляться? Сочинил же некий западный композитор-авангардист «Рапсодию тишины». Выходил в концертном фраке с бабочкой на сцену, с серьезным видом гнездился на стуле перед роялем «Аугуст Ферстер», картинно взмахивал руками, и зал, затаив дыхание, полчаса внимал и упивался тишиной. За деньги, разумеется, за деньги. Нет чтобы погрузиться в самолет и махнуть в архангельское болото, всех расходов-то — на дорогу и болотные сапоги с телогрейкой... 

Таких людей немного, их считанные единицы — тех, кто будто бы помнит момент своего появления на свет Божий. А о том, что было до рождения, никто ничего не рассказывает, хотя человечек в утробе матери живой, сучит ножками и наделен органами чувств. У него есть мозг и уши, он слышит звуки по другую сторону живота, они приглушены и невнятны, но все равно доносятся извне, и врачи не зря советуют будущим мамашам слушать мягкую тихую музыку, пусть дитя плавно покачивается на волнах гармонии. Тишина не бывает хорошей или плохой, она — категория абсолютная, космическая. 

Т. Юшманова. «Весной на Севере». 2007

Северные моховые болота пустынны и тихи, однако не всегда тоскливы. Осень обязательно расщедрится: расцветит унылые пространства россыпями клюквы, до того яркой, что от ее вида во рту делается кисло. На привольных, открытых всем ветрам клюквенниках нет комарья — чем не повод для веселья? Но настоящую радость лучше искать у воды, у какого-нибудь безымянного озерца-чаши с чистой водой в обрамлении гранитных берегов с огромными валунами, на которых от старости вырос мох, — таких озер и заветных мест на архангельской земле не счесть. И человеку с живой душой и чутким слухом древние камни могут нашептать о многом. Камни тихо живут в Кириллове, Холмогорах, на Соловках и всюду похожи друг на друга своей холодной отстраненностью от жара человеческих страстей. Но странное дело: глядя на них, каждый думает наособицу.

В екатерининскую эпоху слабый на ухо путешественник фон Пошман вовсе не услышал от камней ни одной истории, немца больше заботило, сколько рыбы, пеньки, дегтя, канифоли и ворвани продают архангелогородцы, еще более — что бы такое можно было запродать самим «туземцам» и выманить у них вырученные за рыбу и деготь деньги. А на заре пролетарской революции, в разгар гражданского побоища историк Алексей Жилинский писал о Соловецком монастыре, что «это безмолвная могила духа русского народа, и вся история монастыря основана на крови». 

Знал бы Жилинский, что всего через четыре года на Соловках возникнет концлагерь, — на святой земле, не знавшей ни войн с землетрясениями, ни вулканов с наводнениями. И ни фон Пошману, ни Жилинскому было совсем не интересно, с какой стати в первой трети XV века на Соловках, среди камней под Секирной горой, объявились из Кириллова иноки Герман, Савватий и Зосима и почему они вместо избы для жилья срубили церковь Преображения Господня. 

Не знаю, кто и как, а я завидую монахам Герману, Савватию, Зосиме и иже с ними, крепости их духа и светлым помыслам, ибо построить обитель и, скажем, кооперативную квартиру — не одно и то же. И дело тут не в количестве кирпичей или камней. Кстати, мстительный маркиз де Кюстин, приехавший в Россию из побежденной Франции, писал, что русские люди не знают энтузиазма и все делают исключительно ради награды, тщеславия или из-за страха. В России маркиза представили императору Николаю I, носились с ним, как с писаной торбой, он галантно расшаркивался: «Шарман, шарман», а вернувшись во Францию, сочинил о своем путешествии книгу, о которой князь Петр Вяземский только и сказал: «В людях — Илья, дома — свинья...»

Если долго смотреть на северное ночное небо, начинаешь чувствовать и даже видеть вселенскую неостановимую жизнь. Звезды вдруг приходят в движение, кружат все быстрее и быстрее, вот их хоровод свивается в гигантскую воронку, и в нее устремляется, втягивается душа. Благодатная сияющая тишина струится с небес и через глаза и уши, через поры тела и души просачивается и заполняет изнутри телесную оболочку, однако не давит на нее, как не давит на человека пресловутый атмосферный столб, — звездное небо, в отличие от дневного, даже безоблачного, видится по-настоящему бесконечным. А в звездной тишине Севера зашифрована некая истина, и разгадать ее нам не дано — разучились, разуверились. Наши предки не были шибко учеными людьми, но легко приобщались к тайне тишины и мироздания, потому что свято верили в их вечность и справедливость. 

Т. Юшманова. «Восход луны на Валааме». 2007

Отчего так? Как случилось, что земля здесь опустела, стала чужой для тех, кого родила, и они ушли искать лучшей доли? Лучшей ли? Ведь именно сюда когда-то доскакала русская птица-тройка, ударила серебряными копытами о землю, однако сокровища, выметнувшиеся из-под копыт, куда-то испарились. А и без них можно нехудо прожить. Без них в мире меньше зла. Не будь смердом сиволапым, гаденышем с гнилой душонкой — вот и вся истина земная. А хоть и вселенская. 

Я неподвижно стоял под ночным небом на краю молчаливого болота и слушал тишину, а где-то в глубине темноты спали глухари. На моих глазах глухариный ток за три десятка лет разросся до былинных размеров. Когда-то молодое краснолесье повзрослело, и теперь матерый сосняк прихотливыми зигзагами застолбил берега архидревнего моховища, залитого красным клюквенным морем. На десятки верст во все стороны света никаких тебе дорог-просек, деревень с машинами и тракторами, даже самолет над головой не прочертит след. Все небесные пути здесь освоены сто веков назад дикими птицами, а самолета никто не видел со времен перелета Чкалова в Америку. Говорят, что компас — полезная штука. Кто бы спорил, разумеется, полезная. Но при условии, что хорошо знаешь топографию места. А то ведь от моего болота, если идти по компасу строго на север, можно протопать верст семьсот, не встретив жилья, до самого побережья самого холодного океана. Я даже поежился, представив себе путешественника с компасом в руке, но без топокарты в кармане и без царя в голове. 

Жить тишине оставалось уже недолго. Вот-вот из темноты донесется осторожное, словно бы случайное: тэк... тэк... тэк... Я медленно прокрадусь к глухарю по мягкому мху всего сто шагов, сделаю один-единственный выстрел и уйду прочь, оставив в болоте прямую, едва заметную цепочку следов. Вряд ли кто-нибудь наткнется на них, разве что медведь-бродяга удивленно остановится, принюхиваясь, повертит головой по сторонам и недовольно забочит стороной. Пожалуй, он больше уже никогда и не встретит следов человека, потому что зимовье наше год спустя сгорело. На пепелище осталась лишь черная печка из некогда золотистого кирпича, а рубить новую избу уже нет сил. 

Как знать, может быть, через сто или двести лет кто-нибудь набредет в северной тайге на груду кирпичей с древними клеймами, присядет отдохнуть, послушать тишину, да и решит, что именно здесь самое лучшее место на земле, если не для храма, то для охоты уж точно, — глухари ведь совсем не глухие, но больше всего им по душе тишина северного края.

Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Пожалуйста, авторизуйтесь:
Логин:
Пароль:

Забыли свой пароль?