Сражался как лев

30.08.2018

Сергей АЛДОНИН

Л. Толстой. 1854Каждому школьнику знаком облик яснополянского седобородого старца. С другой стороны, мы редко вспоминаем, что автор «Детства», «Казаков», «Севастопольских рассказов» и многого-многого другого когда-то был подтянутым офицером с щегольскими усами и по-армейски брутальным, решительным взглядом.

История любит парадоксы. Литератор, которого весь мир знает как величайшего пацифиста, проповедника непротивления злу насилием, воевал в свое время так доблестно, как мало кто из корифеев русской литературы. Очень показательно разглагольствовал на сей счет персонаж Михаила Булгакова, штабс-капитан Мышлаевский: «Да-с, вот-с писатель был граф Лев Николаевич Толстой, артиллерии поручик... Жалко, что бросил служить, до генерала бы дослужился... Впрочем, что ж, у него имение было».


Вслед за Лермонтовым

Толстого невозможно просчитать. Он легко переходил от рационализма к резким эмоциональным поступкам, от патриотизма — к радикальному отрицанию государства. Порой неприязненно рассуждал об армии и — создал впечатляющие картины батальной героики. Подобные метаморфозы были свойственны ему и в годы службы, а такой характер помогал на поприще писательства.

В юности увлекался Лермонтовым и вслед за любимым поэтом отправился на Кавказ, туда, где догорала война с непокорными горцами. Поехал не в качестве путешественника, а как волонтер-комбатант. И показал себя отчаянным храбрецом. Несколько раз его, юнкера, представляли к солдатскому Георгию. Правда, там же раскрылось и другое качество будущего классика — неуживчивость. Герой-индивидуалист не желал «встраиваться в коллектив», да и к воинскому уставу относился беспечно. Трудно найти человека, менее приспособленного к жизни в условиях военной дисциплины, нежели граф Толстой. Он не подчинялся системным требованиям, вел себя как странствующий рыцарь, держался особняком.

Следующая глава его воинской службы — Дунайская кампания, осада Силистрии. Среди военной аристократии Лев Николаевич чувствовал себя чужим. Графский титул, конечно, придавал некоторого лоска, но карточные долги, в которых он успел погрязнуть еще в юности, лишили финансового изобилия. Было и еще одно тяготившее обстоятельство: Толстой никогда не служил в гвардии, не имел отношения к кадетским корпусам и военным училищам. Сам он беспощадно называл это чувство «затаенной злобой от своего неблестящего положения».

На Дунае познакомился с Аркадием Столыпиным (будущим отцом самого известного в национальной истории премьера). Этот молодой офицер тоже увлекался литературой и художествами. Толстой, повторимся, трудно сходился с людьми. Однако если тянулся к кому-то душой, то завоевывал дружбу на многие годы. Со Столыпиным их объединили схожие устремление и вкусы. Вместе они постигали войну и мир задолго до появления одноименного романа.

А. СтолыпинПосле Крымской трагедии Аркадий Дмитриевич не оставит ни военной карьеры, ни литературных занятий. И с Толстым не рассорится, время от времени будет гостевать у него в Ясной Поляне. Книга Столыпина «История России для народного и солдатского чтения» для тысяч крестьянских отроков станет учебником осознанного патриотизма. Было бы нелишне переиздать ее сегодня. Свой боевой и жизненный путь он завершит на рубеже веков комендантом Московского Кремля, генералом от артиллерии и обер-камергером Двора. Тогда, на Дунае, они на пару задумали небывалое: выпуск армейской газеты, да такой, чтобы охватила всю страну — с представительством в Москве и Петербурге, с корреспондентами во всех армиях и флотах. Денег не жалели, Толстой и Столыпин были готовы оплачивать расходы из собственного кармана. Предполагалась и подписка — недорогая, общедоступная. Никаких крамольных планов-замыслов приятели не строили. В развернутом анонсе издания преобладали патриотические мотивы: «распространение между воинами правил военных добродетелей: преданности Престолу и Отечеству и святого исполнения воинских обязанностей». Толстого избрали главным редактором. Подобная газета действительно требовалась. По части военной прессы империя, увы, уступала странам, объединившимся в антироссийскую коалицию. Но получить разрешение на выпуск друзьям не удалось. С этого разочарования для Толстого началась самая драматическая страница.

Умрем, Ваше Превосходительство

Для большинства из нас Крымская война — не более чем привычный параграф в учебнике истории. В 1854 году, после столетия наших непрерывных побед, англо-французский десант на русском полуострове воспринимался как нечто невероятное, сравнимое разве только с нашествием Наполеона. «Я просился в Крым больше всего из патриотизма, который в то время, признаюсь, сильно нашел на меня», — признавался Толстой в одном из писем. После вялотекущей Дунайской кампании он оказался в самой горячей точке, где решалась судьба Отечества. В ноябре 1854-го Лев Николаевич впервые побывал на севастопольских бастионах. Ему долго не удавалось вступить в сражение, несколько недель его держали на тыловых позициях под Симферополем, в деревне Эски-Орда (ныне — село Лозовое). А затем — под бомбы, на 4-й бастион. Артиллерийская цитадель, неприступная для врагов, выдержала десятки атак.

Первые впечатления от Севастополя внушали оптимизм: «Я приехал 7-го, все слухи, мучившие меня дорогой, оказались враньем. Я прикомандирован к 3 легкой и живу в самом городе. Все укрепления наши видел издали и некоторые вблизи. Взять Севастополь нет никакой возможности — в этом убежден, кажется, и неприятель».

Вольнолюбивый характер давал о себе знать. У графа-подпоручика не сложились отношения с начальником артиллерии Карлом Шейдеманом, которого он знал еще по дунайским баталиям. Дело доходило до публичных ссор. Зато солдаты его сиятельство полюбили. «Он был в полном смысле душой батареи... Это был редкий товарищ, честнейшая душа, и забыть его решительно невозможно», — так вспоминали Толстого сослуживцы.

Бранных слов, без которых бойцам трудно обойтись на передовой, он чурался. Армейская молва сохранила такую историю. Однажды Толстой взялся переучивать заядлого сквернослова: «Ну, что ж ты такое говоришь, ну так же нехорошо говорить, ну, скажи просто: «Эх ты, ерфиндер пуп!» Солдаты это поняли по-своему и много лет спустя внушали новобранцам: «Вот служил у нас на батарее его сиятельство граф Лев Толстой — вот ужо матерщинник был. Так загибал, что и не выговоришь!»

И. Прянишников. «Эпизоды Севастопольской жизни 1854–1855 гг.». 1871–1872А вообще, они восхищали будущего классика. «Дух в войсках свыше всякого описания. Во времена Древней Греции не было столько геройства. Корнилов, объезжая войска, вместо «Здорово, ребята!», говорил: «Нужно умирать, ребята, умрете?» — и войска кричали: «Умрем, Ваше Превосходительство, ура!» И это был не эффект, а на лице каждого видно было, что не шутя, а ВЗАПРАВДУ, и уж 22 000 исполнили это обещание... Рота моряков чуть не взбунтовалась за то, что их хотели сменить с батареи, на которой они простояли 30 дней под бомбами», — в этих дневниковых записях как будто описана наперед сама суть «Войны и мира».

Толстой и в молодые годы остро ощущал бессмысленность войны, массового смертоубийства: «И эти люди — христиане... не упадут с раскаянием вдруг на колени... не обнимутся, как братья? Нет! Белые тряпки спрятаны — и снова свистят орудия смерти и страданий, снова льется честная, невинная кровь и слышатся стоны и проклятия».

Но вновь и вновь шел на батарею сражаться.

Его, эгоцентрика, обуревали грандиозные идеи. Ему хотелось быть понятым и услышанным, причем немедленно. Творческая натура проявлялась во всем — от рапортов до литературных задумок. Он не сомневался, что положение русской армии в Крыму можно исправить, верил, что только он способен переломить ситуацию. Граф порядком утомил начальство «трактатами»: «Проект о переформировании батарей», «Проект о переформировании армии»... Успевал обычно и драться с врагом, и сочинять. 

Первый военкор

В ту пору Лев Толстой уже ощущал себя художником слова. Первая его повесть «Детство» произвела сильное впечатление в писательских кругах. Николай Некрасов называл графа «великой надеждой русской литературы», а Иван Тургенев восклицал: «Вот, наконец, преемник Гоголя, — нисколько на него не похожий, как оно и следовало».

И. Прянишников. «Эпизоды Севастопольской жизни 1854–1855 гг.». 1871–1872

Лев Николаевич хотел даже стать корреспондентом журнала «Современник», едва ли не первым военкором в нашей истории. Некрасов от этого предложения уклонился — по-видимому, считал, что армейские репортажи обострят и без того непростые отношения с властями. И все-таки Крымская война послужила боевым крещением для русских журналистов-баталистов. В осажденном Севастополе писал очерки Николай Берг, сотрудник журнала «Москвитянин», хотя цензура разрешала публиковать военные материалы только двум изданиям — «Русскому инвалиду» и «Одесскому вестнику». Приходилось хитрить: Берг придавал статьям форму писем, частных посланий, и они преодолевали барьеры. 

В похожем амплуа выступал и Толстой. Его «Севастополь в декабре месяце» вышел в июньском номере «Современника» за 1855 год. Некрасов все-таки решился на интригующий анонс «от редакции»: «Автор обещает нам ежемесячно присылать картины севастопольской жизни, в роде предлагаемой. Редакция «Современника» считает себя счастливою, что может доставлять своим читателям статьи, исполненные такого высокого современного интереса». Рассказ спешно перевели на французский и опубликовали в российской франкоязычной газете «Север». Та выходила в Европе по велению самого императора, знавшего толк в добротной пропаганде.

В «Севастопольских рассказах» Лев Толстой подробно и убедительно, как никто другой до него, показал кровавую изнанку войны. Не случайно начало повествования перенесено в госпиталь, туда, где много несчастных калек. Есть в этих коротких произведениях мысли об абсурдности мировой бойни, о тщеславии политиков и полководцев, однако и патриотический настрой явно присутствует.

После воцарения Александра II, когда система запретов ослабла, в «Современнике» вышел очерк Аркадия Столыпина «Ночная вылазка в Севастополе. Рассказ участвовавшего в ней». По существу, это было совместное творчество двух друзей. После того боя Толстой записал в дневнике: «Имел слабость позволить Столыпину увлечь меня на вылазку, хотя теперь не только рад этому, но жалею, что не пошел с штурмовавшей колонной».

В. Маковский. «Эпизоды Севастопольской жизни 1854–1855 гг.». 1871–1872Герои Крымской войны стали примером мужества и стойкости для всей России. Толстой на черноморском берегу бился на совесть, чудом остался живым. Из осажденного города он писал брату: «Дух в войсках выше всякого описания... Только наше войско может стоять и побеждать (мы еще победим, в этом я убежден) при таких условиях». Такую — непобедимую — Россию он впоследствии покажет в «Войне и мире».

Лев Николаевич не гнался за наградами, ратными почестями, и тем не менее за «нахождение во время бомбардирования на Язоновском редуте 4-го бастиона, хладнокровие и распорядительность для действий противу неприятеля» получил чин поручика и орден Св. Анны IV степени, с которого начинались едва ли не все славные военные биографии той эпохи.

Да забыли про овраги

В Крыму он невольно стал, по сути, основоположником массового искусства, которое в ХХ веке прозвали бардовской песней. Толстой, насмешливо относившийся к поэзии, написал, кажется, всего лишь несколько стихотворений. Одно из них стало всенародно известным, хотя автора назовет не каждый. Сколько раз мы в различных обстоятельствах декламировали:

Гладко вписано в бумаге,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить...

Родились эти строчки в Крыму и были посвящены трагическому сражению на реке Черной в августе 1855 года. Бой развернулся возле моста, неподалеку от трактира. Поэтому иногда стих называют «Сражением у трактирного моста». Это стилизация солдатской песни с изрядной добавкой горькой сатиры:

У. Симпсон. «Сражение на реке Черной»

Как четвертого числа
Нас нелегкая несла
Горы отбирать.

Песню запрещали, но изъять ее из армейского обихода не смогли. Бывало, и сам Толстой пел ее, аккомпанируя себе на фортепиано. Самое интересное, что даже Александр Герцен, пребывавший в эмиграции, считал те стихи народными.

Грустный сарказм понятен: ошибки генералов обходились слишком дорого, в том бою русская армия понесла огромные потери: 260 генералов и офицеров, более 8 тысяч нижних чинов. Суворов, Ушаков и Скобелев за десятилетия службы не потеряли столько солдат, как тут не впасть в уныние...

И все же на передовой Толстому быстро удавалось перебороть «мысли черные». Он верил, что в боях выковывается счастливое будущее России, надеялся, что герои Севастополя сумеют преобразить не только армию, но и страну. В дневнике рассуждал так: «Велика моральная сила Русского народа. Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к Отечеству, восставшее и вылившееся из несчастий России, оставит надолго следы в ней. Те люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общественных, а энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благородства». Не для прессы — для себя написано.

В Севастополе Толстой побывал и капитаном Тушиным, и Андреем Болконским, ежедневно встречал Долоховых, Ростовых, Каратаевых. В его творческой лаборатории крымские впечатления стали не только материалом для батальных сцен, но и основой мировоззрения. Многие замечали, что герои 1812 года у Льва Николаевича рассуждают и беседуют, как офицеры времен Восточной войны.

И. Прянишников. «Эпизоды Севастопольской жизни 1854–1855 гг.». 1871–1872

Именно в Крыму, под английскими бомбами, он принял решение посвятить себя литературе. В этом — тоже логика парадокса. Наш национальный гений признавался: «Военная карьера — не моя, чем раньше я из нее выберусь, чтобы предаться литературной, тем будет лучше». Но война не оставляла. Снова и снова Толстой возвращался к батальным темам, пытаясь разгадать тайный смысл мировых потрясений. 

Севастополь в огне

В 1899-м он оплакивал друга: генерал Столыпин умер незадолго до своего 77-летия. Имя его сына в дополнительных представлениях не нуждается. В 1906-м, когда Петр Аркадьевич возглавил МВД и кабинет министров, Лев Толстой пребывал в оппозиции не только к правительству, но и к самой идее государства. В одном из сердитых писем к премьеру Лев Николаевич было оговорился: «То, что вы сын Аркадия Дмитриевича, вызывает во мне невольно исключительно добрые к вам чувства». Но потом вычеркнул этот — слишком личный — пассаж. В 1908-м Столыпин не утвердил предложение городской думы Севастополя об избрании Толстого почетным гражданином города русских моряков. К тому времени имя мятежного графа стало слишком одиозным. Он, казалось, отрекся от былых патриотических чувств. Но — до конца ли?

После несчастливой войны Толстой не раз возвращался в Крым, и не только мысленно. В 1902-м в Гаспре он сильно простудился. Врачи уже не верили, что граф выживет. А он знай себе хрипел в горячечном бреду: «Севастополь в огне... Севастополь в огне...» То трагическое видение было с ним всегда, хотя вслух говорить об этом отставной офицер не любил. Как все настоящие фронтовики.

Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Пожалуйста, авторизуйтесь:
Логин:
Пароль:

Забыли свой пароль?