Фрекен Татьяна

30.05.2019

Николай ИРИН

Фото: Василий Малышев/РИА НовостиЗа долгие годы к артисту, даже выдающемуся, привыкаешь настолько, что он представляется неизменной фигурой культурного ландшафта. По инерции — радует, однако ничуть не удивляет. Давно ушедшая от нас, но постоянно встречаемая в хороших советских кинофильмах Татьяна Пельтцер поначалу была непременной экранной мамой, потом — бабушкой. Добрая, сердечная, смешная, она буквально влюбляет в себя. Нельзя гарантировать, что любой зритель с этим солидаризируется (любовь — вещь субъективная), но можно пообещать: скучно с Татьяной Ивановной никогда не было и не будет.

Марк Захаров, худрук «Ленкома», где актриса проработала полтора последних десятилетия, забавно подытожил самые разные — от досужих до профессиональных — разговоры о ней: «Татьяна Ивановна Пельтцер воплотила народную мечту о несокрушимой старости».

Давно стало общим местом подчеркивать: никто не запомнил ее молодой, а то, что у нее когда-либо был отличный от пожилого возраст, никем не доказано. Хоть и начала она играть на сцене еще в детские годы, долгое время пребывала в безвестности. Когда же стала появляться на экране (в 1950-е), в сознании постановщиков и зрителей перевешивал все остальное образ пожилой женщины неуемного темперамента. И тем не менее даже первая звездная роль, образ Лукерьи Власьевны Похлебкиной из экранизации нашумевшего спектакля Театра Сатиры «Свадьба с приданым» (1953), не закрыла дорогу к материалу иного рода. Так, в легендарной «Укротительнице тигров» (1955) Эмми Степановна — хотя и мама главной героини, однако весьма миловидна, а в своем финальном появлении даже роскошна. Моложавая гранд-дама задумывается вслух, как бы на публику: «А может, и мне тряхнуть стариной начать танцевать на лошади?!»

С отцомСохранились семейные фотографии: молодая Татьяна Пельтцер элегантна на всех, а кое-где просто ослепительна. Немка по отцу, еврейка по матери, советская по воспитанию, она воплощает эмансипированную, полную достоинства, ума и энергии горожанку эпохи цивилизационного перелома. Отец, выпускник Московского театрального училища, ведущий исполнитель в знаменитом театре Корша, дочку к искусству приохотил рано: в 9 лет — первый выход на сцену, в 10 — первый гонорар, а еще через пару лет — зачисление в антрепризу Николая Синельникова.

Ранняя и успешная профессионализация не дает возможности получить системное актерское образование. Татьяна меняет труппы, мотается по стране: Передвижной театр политуправления Красной Армии, драмтеатры в Нахичевани и Ейске, труппа Корша (теперь вызывающе, в революционном духе переименованная в «3-й театр РСФСР. Комедия»), наконец, Театр имени МГСПС — тот, что со временем превратится в Театр имени Моссовета.

С каждой новой строчкой биографии и с каждым следующим фото она нравится больше и больше. Пускай тут нет упоминаний о великих творческих свершениях или восторженных похвалах мэтров — тем лучше. Взрослея, Татьяна не превращается в «эталон успешности» (как любят почти все молодые таланты), даже сигаретка в руке выглядит на фотографии скорее задорно, чем порочно. Кажется, она существует в состоянии потока. Ничего специально не выбирала, никаким внешним силам не противодействовала, дышала полной грудью и жила вполне себе радостной жизнью, впитывая попутно художественные впечатления. Актерское тщеславие? Вряд ли оно сильно мучило. Встретив и полюбив в далеком 1926 году немецкого философа-коммуниста Ганса Тейблера, Татьяна легко согласилась на переезд в Берлин. Муж там работал инженером на автомобильном заводе, а жена, недолго думая, поменяла профессию, устроилась машинисткой в советское торгпредство. Легкость в мыслях и поступках — необыкновенная. Много позже тот же Захаров восхищенно про нее обмолвится: «Татьяна Ивановна никогда не наигрывала». Иначе говоря — не подражала живому, непредсказуемому бытию, а двигалась и дышала синхронно с ним.

Кому-то, возможно, захочется укорить ее за измену с командированным в Германию советским инженером — на склоне лет актриса рассказала правду о причине возвращения в СССР друзьям-коллегам по «Ленкому». Супруг вроде бы нашел записку, где любовники договаривались о тайном свидании и, позабыв о том, что для активистов Коминтерна общее дело должно быть важнее личного, выставил изменницу из квартиры с одним чемоданом. Она больше никогда не выйдет замуж, хотя, по словам знакомых, будет иметь множество романов, в том числе с мужчинами намного моложе себя.

«Иван Бровкин на целине»Почему-то нет ни малейшего желания шарахаться от невыносимой легкости бытия в ее изобретательном исполнении. Как утверждал противостоявший Фрекен Бок Карлсон в спектакле Театра Сатиры: «Пустяки, дело житейское». В голосе и повадках Татьяны Ивановны всегда столько задора, вызова всякого рода унынию, что не приходится сомневаться: она не имела склонности как-либо преувеличивать собственную значимость, вовсе не мечтала становиться на котурны. Даже в самых поздних ролях — темпераментное, восторженное приятие жизни вкупе с самоиронией.

Хочется выбрать из ее многочисленных киноработ роль эмблематичную, полностью характеризующую, причем в пределах небольшого метража. Наверное, в этом плане подходит экранизация Виктором Эйсымонтом прозы Николая Носова. В «Приключениях Толи Клюквина» (1964) актриса играет активную городскую старушку Дарью Семеновну, дважды становящуюся жертвой неуемного мальчишки: сначала он пугает ее из-за угла игрушечным пистолетом, вынуждая выронить бутылку кефира, затем, демонстрируя детворе волейбольную подачу, разбивает окно. Что делает со своей ролью Пельтцер? С легкостью находит внутри себя не менее шкодливого ребенка. С непередаваемой интонацией, в режиме пластического гротеска разбивает об асфальт вторую бутылку, а некоторое время спустя ловко выбирается из окна первого этажа, чтобы захватить злоумышленника в плен. Это поведение ей удивительно идет. Противостоящий героине мальчик всем хорош, обаятелен, однако Пельтцер умудряется наварить обаяния никак не меньше, изобразив достойную партнершу по сомнительного свойства забавам.

И когда, вроде бы испугавшись за здоровье загнанного под колеса автомобиля, но отделавшегося легким испугом парнишки, Дарья Семеновна приглашает его раз за разом возвращаться во двор, под ее окна, закрадывается подозрение: подлинной задачей старушки было не наказание обидчика, а принуждение к дальнейшему, уже довольно умеренному хулиганству. Актриса демонстрирует свойственные ей черты озорной, взбалмошной затейницы, любительницы непредсказуемых приключений. «Она все время провоцировала скандалы на репетициях, это был ее метод работы», — утверждает Александр Ширвиндт. «Она нагнетала и нагнетала обстановку, а потом, взвинченная, бежала на сцену», — отмечала Ольга Аросева.

Пельтцер говорила правду в глаза, и это некогда спровоцировало еще одного замечательного партнера, Бориса Новикова, в сердцах и с непередаваемым на письме говорком воскликнуть: «Татьяна Ивановна, вас же никто не любит! Ну, кроме народа».

«Приключения желтого чемоданчика»«Она была такая боевая, шустрая была!» — отзывается посвятившая ей два десятилетия жизни домработница. «Она была не паинька, — вспоминает с улыбкой Вера Васильева и, на манер Новикова, добавляет: — Она купалась в славе!»

Марк Захаров называет ее «искрящейся женщиной», вспоминая, как на далекой шахте, куда московские артисты приехали с шефским концертом, простоватые труженицы разных возрастов плакали навзрыд оттого, что могли постоять рядом, прикоснуться или даже переброситься словечком. Что это за психотип? Почему ее, любительницу изысканных нарядов, импортных сигарет и многочасового преферанса «на интерес», выделяли из всех, признавали своей люди совершенно другой выучки, иного социального статуса?

Дело опять-таки в отсутствии «наигрыша». Татьяна Ивановна не была пленена натурализмом, не страдала чрезмерным почтением к чужим внешним и внутренним формам. Играя любую роль, шла от себя. Не подражала кому-либо, а добивалась законченного художественного воплощения, применяя собственного изобретения прием. На него очень точно указала критик Дая Смирнова: «Она играла форсированно, на ахах и вздохах набирая кураж». То есть, не выученная традиционному методу игры, Татьяна Пельтцер взяла себе за правило напрямую претворять энергию своего, возможно, намеренно подстегнутого раздражения в гиперактивность сценического либо экранного образа.

Фото: Михаил Строков/Фотохроника ТАССВ начале 1930-х, по прибытии из Германии в Советский Союз, актриса возвращалась в Театр МГСПС (МОСПС), но через три года ее уволили за «профнепригодность». В чем причина — в избыточном энергетическом потенциале или же в несоответствии художественной программе руководства? Как бы там ни было, случай в нашем артистическом мире нечастый — опытного, явно талантливого исполнителя, как говорится, выперли вон. И что же Пельтцер? Устроилась машинисткой на завод, где главным инженером работал ее родной брат. Кто-то из современников Татьяны Ивановны заметил, что печатала она медленно и с ошибками. Поэтому закономерно воспоследовало возвращение на подмостки: Ярославский драмтеатр, даже Московский областной колхозно-совхозный... Службу на театральной периферии жизненным провалом она наверняка не считала. Личность с длинной волей и долгим дыханием, Татьяна Пельтцер аккумулировала там творческую энергию.

Далее — снова Театр имени Моссовета, затем Московский театр миниатюр, где как раз и оформилась ее острохарактерная манера, еще позже — Театр-студия киноактера, Театр Сатиры, Театр имени Ленинского комсомола. Она все набирала и набирала обороты, причем в том возрасте, когда выдающиеся коллеги, почивая на лаврах, тиражировали прежние достижения, культивировали пусть выдающиеся, но все-таки штампы. Из Театра Сатиры, где прослужила ровно 30 лет и стала символом, знаменем и первой в его труппе народной артисткой СССР, ушла к полюбившемуся — в период совместной работы над спектаклем «Доходное место» (1967) — Марку Захарову. А перед этим яростно заспорила во время репетиции с главным режиссером Валентином Плучеком и стремительно выпорхнула из зала...

Между тем ее игра свидетельствует: будто бы не в меру порывистая актриса знала тайну равновесия. Не занимаясь коллекционированием эмоциональных всплесков — этим грешат в театре и кино многие замечательные комики — «веселая, добрая старушка» неизменно выдавала яркий, хорошо считываемый рисунок роли. «У Петрарки своя тетушка была!» — призывает истеричного, расходующего силы души на любовь к абстракциям юношу ее безукоризненно конкретная героиня в «Формуле любви» (1984). Последующее требование отбить у графа Калиостро девушку сродни настоятельной просьбе Дарьи Семеновны из «Приключений Толи Клюквина» возвращаться под ее окна для продолжения дерзких игр.

«Формула любви»

Татьяна Пельтцер играла, как правило, тех, кто противится лицемерию. Блистательно умела «юродствовать». Но в случае необходимости тонко и убедительно выражала не придуманную, не показную заботу: о непутевом до поры сыне, как в дилогии про солдата Ивана Бровкина, о чересчур деловом муже, как в картинах про милиционера Анискина. 

«Ну, что ж, Фрекен Бок никогда не боялась тяжелой работенки!» — включалась в воспитательный процесс ее самая бескомпромиссная героиня. Пусть персонаж по сюжету отрицательный, Пельтцер выводила на первый план то, что всегда отличало ее саму, и корректировала образ. Полная вовлеченность в жизненную стихию даже Фрекен Бок превращала в даму, которая для нас, зрителей, чрезвычайно интересна.

Татьяна Ивановна проницательно заменяла бесхребетную «задушевность» — ее обычно педалируют в ролях простаков — стоической готовностью отвечать на вызовы судьбы. Именно эту, весьма тонко осуществленную, подмену даже самые непритязательные зрители с восторгом замечают и именно за нее сердечно благодарны актрисе: плакать- жаловаться — проще, улыбаться наперекор сторонним вызовам — достойнее.




Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть