Иван Гончаров и мильон терзаний

Стесненные жизненные обстоятельства заставляли его, человека довольно широких взглядов, подвизаться на службе, преимущественно статской. Впрочем, к такого рода деятельности привели не только житейские проблемы. С молодых лет у него было хорошо развито качество, которое мы сегодня назвали бы «гражданским самосознанием». 

По окончании учебы на факультете словесности Московского университета он работал секретарем губернатора Симбирска. Затем трудился в департаменте внешней торговли министерства финансов, где занимался переводами иностранной корреспонденции. Да и в дальнейшем не счел для себя возможным покинуть многотрудное чиновное поприще... 18 июня со дня рождения замечательного русского писателя Ивана Гончарова исполнится 205 лет.

Ежедневное пребывание в присутственных местах не сильно мешало Ивану Александровичу в напряженных литературных упражнениях. В 1847 году в «Современнике» он напечатал «Обыкновенную историю», роман, снискавший благожелательные отзывы, в том числе известного язвы Белинского. Критик хвалил язык: «Чистый, правильный, легкий, свободный, льющийся. Рассказ г. Гончарова в этом отношении не печатная книга, а живая импровизация».

Удачливый дебютант уже стал было делать наброски к «Обломову», но... В октябре 1852-го вдруг сорвался с места и умчался вдаль — да не в соседнюю губернию, а в кругосветное плавание, на фрегате «Паллада», под командованием вице-адмирала Путятина. Правда, тому сумасбродству были свои причины: хотелось вырваться из духоты чиновничьих кабинетов, освежить мысли и планы, вдохнуть воздух странствий.

На два с лишним года он исчез из столицы. Все это время корабль бороздил моря и океаны, а «исправляющий должность секретаря коллежский асессор Иван Гончаров» вел судовой журнал. Едва вернувшись в Санкт-Петербург, начал публиковать рассказы о путешествии. Спустя несколько лет обратил впечатления в книгу очерков «Фрегат «Паллада».

Казалось, что теперь уж писатель поудобнее усядется в кресло и заскрипит пером. Почти так и произошло, однако кресло вновь оказалось не своим, перо — казенным. В конце осени 1855 года министр народного просвещения Авраам Норов предложил Гончарову место, «где жалованья много, больше даже, нежели сколько... нужно, а дела еще больше, чем жалованья». Вскоре в письме Елизавете Толстой Иван Александрович сообщал, что поступает на должность старшего цензора «с тремя тысячами руб. жалованья и с 10 000 хлопот». Это произошло в январе 1856-го.

Миловидная и одухотворенная Толстая была его возлюбленной. Впоследствии она сохранила их страстные письма, несмотря на настоятельные просьбы Гончарова сжечь оные.

Он написал всего три романа. Его романы с женщинами были куда многочисленнее, но ни один не завершился бракосочетанием. Отчего? На этот вопрос Иван Александрович ответил так: «После страстей остается дым, смрад, а счастья нет! Воспоминания — один стыд и рванье волос. Страсть — несчастье. Ее надо ограничить, задушить и утопить в женитьбе, — но она необходима в будничной, серой жизни, как гроза в природе». В общем, так и остался холостяком.

Узнав о назначении Гончарова служителем цензуры, читающий (и, разумеется, пишущий) Санкт-Петербург пришел в смятение: какая-де муха его укусила, отчего он, писатель, стал надсмотрщиком над собратьями по перу, литературным жандармом?!

В столице вспоминали пушкинское «Послание цензору»: «Ничто не трогает души твоей холодной. / На все кидаешь ты косой, неверный взгляд. / Подозревая все, во всем ты видишь яд». И сокрушались. 

«Слышал... что Гончаров поступает в ценсора, — записал в дневнике литератор и критик Александр Дружинин. — Одному из первых русских писателей не следовало бы брать должности такого рода. Я не считаю ее позорною, но, во-первых, она отбивает время у литератора, во-вторых, не нравится общественному мнению, а в-третьих... в-третьих, то, что писателю не следует быть ценсором».

Поэт Николай Щербина съехидничал: «Избави нас от похвалы... и от цензуры Гончарова». Александр Герцен в фельетоне «Необыкновенная история о цензоре Гон-ча-ро из Ши-пан-ху», можно сказать, издевался. И других хулителей нашлось немало. Иван Александрович в этот непростой период делает вид, что общественное мнение его нимало не беспокоит. Однако внешне выглядит порой смущенным.

Его хороший знакомый, умеренный прогрессист и известный цензор Александр Никитенко на сей счет резонно замечает: представители этой профессии нужны — как посредники между интересами правительства и стремлениями писателей; цензору пристало не ругать авторов напрасно, а наставлять, не убивать мысль росчерком красного карандаша, а смягчать, поелику необходимо. Хотя и без строгости тут не обойтись, литература не должна превращаться в балаган, рассадник пагубных идей, источник праздного злословия. Подозревая дурные замыслы или, не дай Бог, противоправные умыслы, цензор может оборвать фразу или вовсе прервать «выступление» борзописца. 

«Мне удалось, наконец, провести Гончарова в цензора... — отмечал в дневнике Никитенко. — Он умен, с большим тактом, будет честным и хорошим цензором». 

Что-то Иван Александрович, конечно, вымарывал. Но не свирепствовал, а даже наоборот. Похвалил роман Писемского «Тысяча душ». Отстоял тургеневские «Записки охотника». Хлопотал за пьесу Островского «Свои люди — сочтемся». Написал одобрительный отзыв на сборник стихотворений Некрасова. И Полонскому подсобил, и Достоевскому, и Лажечникову... 

Цензорский труд оказался и впрямь тяжелейшим. Менее чем за год — с 10 февраля по 31 декабря 1856 года (ст. ст.) — Гончаров прочитал 38 тысяч 248 страниц рукописей и 3 тысячи 369 листов печатных изданий. Одному Богу известно, как он еще не повредился умом и сохранил силы для творческой работы.

Здоровье, однако, пошатнулось, да и чужие сочинения перебирать уже не было никакого желания. Все сильнее хотелось излить на бумаге собственные думы и планы. Тем более, он давно вынашивал «Обломова». В середине лета 1857-го уехал в Мариенбад лечиться, пить минеральную воду и — в тишине и благости курорта — творить.

«Я занят, не ошибетесь, если скажете женщиной: да, ей: нужды нет, что мне 45 лет, я сильно занят Ольгою Ильинской (только не графиней), — писал оттуда Гончаров приятелю. — Едва выпью свои три кружки и избегаю весь Мариенбад с шести до девяти часов, едва мимоходом напьюсь чаю, как беру сигару — и к ней. Сижу в ее комнате, иду в парк, забираюсь в уединенные аллеи, не надышусь, не нагляжусь». 

Кто она такая — новая пассия? Вовсе нет. Иван Александрович поспешил развеять им же порожденную интригу: «Женщина эта — мое же создание, писанное конечно, — ну, теперь угадали, недогадливый, что я сижу за пером?» 

Он сочинял роман с несвойственной ему быстротой. Раньше это давалось с немалым трудом, а порой — с мучениями. Жаловался как-то редактору журнала «Вестник Европы» Михаилу Стасюлевичу: «В работе моей мне нужна простая комната... с голыми стенами, чтобы ничто даже глаз не развлекало, а главное, чтобы туда не проникал никакой внешний звук».

В Мариенбаде «Обломов» создается за несколько недель. Правда, Гончаров оговаривался: сочинение требует «значительной выработки», и «может быть, я написал кучу вздору, который только годится бросить в огонь».

Много времени потратил на редактирование, сокращение текста. Но постарался на славу. Роман стал событием огромного значения, «знамением времени». «Обломов» и «обломовщина» — два слова, облетевшие Россию и ставшие своего рода символами, с тех пор и до наших дней. 

Обычно в данном контексте выстраивается примерно такой ассоциативный ряд: Емеля из русской сказки, гоголевский Манилов, какие-то другие благодушные лентяи из отечественной литературы. Однако не все так просто. Увы, как в дореволюционные, так и в советские годы критики, делая привычные обобщения, связанные с «обломовщиной», обходили стороной другой аспект. В образе Обломова автор показал ни много ни мало собственное alter ego, свои потаенные и невинные, в сущности, желания (как, право, было бы хорошо — побольше отдыхать, беззаботно предаваться красивым мыслям, высоким думам!..), но в то же время и свое моральное кредо. Последнее, возможно, звучит так: «Господа, грандиозные прожекты, возвышенные устремления — это прекрасно, но ведь надобно и ДЕЛО ДЕЛАТЬ!» То есть это слегка завуалированный упрек той самой «прогрессивной» интеллигенции, которая, с одной стороны, обвиняет всех вокруг в праздности, ничегонеделании, а с другой — сама погрязла в пустопорожней болтовне, в трясине собственных, бесконечно далеких от правды жизни иллюзий.

Завершал он произведение, еще будучи цензором. Ходил в присутствие, а вечерами и ночами при свечах корпел над рукописью. «Несколько дней сряду лопатами выгребал навоз, и все еще много!» — сокрушался Гончаров в одном из писем. В другом письме буквально стенал: «Кругом я обложен корректурами, как катаплазмами, которые так и тянут все здоровые соки».

Многие полагали, что «Обломова» опубликует Некрасов в «Современнике». Но тот, морщась от царапин, нанесенных прежде Гончаровым-цензором, отверг (не читая) Гончарова-писателя. 

Роман вышел в «Отечественных записках», и на него обрушился ураган похвал. Критики, умерив пыл, выстроились, чтобы преклонить головы пред талантом Гончарова. Но тот лишь усмехался, зная, что все это — временное, а при случае они же и спустят на него свору собак. Да и коллеги-писатели подсобят в таком деле. Последние не жаловали Ивана Александровича не только в бытность того цензором, но и в иные годы. Даже хороший знакомый Белинский не преминул укорить, хотя и своеобразно: «Он поэт, художник и больше ничего. У него нет ни любви, ни вражды к создаваемым им лицам, они его не веселят, не сердят, он не дает