Царскосельский Киплинг

19.03.2016

Дарья ЕФРЕМОВА

О.И. Кардовская. Портрет поэта Н. Гумилева. 1909

15 апреля исполняется 130 лет со дня рождения Николая Гумилева, стихотворца, переводчика, путешественника, основателя школы акмеизма, создателя «Цеха поэтов», исследователя Африки, героя Первой мировой.

«Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд...» Изысканный жираф, таинственно бродящий на озере Чад, — образ настолько хрестоматийный, что с него неловко и начинать. Но визитная карточка тут и впрямь очень гумилевская. Здесь все: и африканские страсти, над которыми посмеивались друзья, и уверенность в движении рифмы, и зоркость в эпитетах. «Дано больше глазу, чем слуху», а «сам поэт исчезает за нарисованными им образами», — отозвался о сборнике «Романтические цветы» Валерий Брюсов. 

Биография поэта (а равно самых близких к нему людей) едва ли менее выразительна, драматически возвышенна, нежели его творчество.

Три путешествия в Абиссинию, последнее — в качестве руководителя экспедиции от Академии наук, два Георгиевских креста за храбрость на фронтах Первой мировой (прапорщику Гумилеву даже попадало от штаб-ротмистра за безрассудство: мог не спеша закурить папироску прямо под обстрелом немецких пулеметчиков) — все это в будущем. Как и отчаянные строки Ахматовой, обращенные к малолетнему Левушке: «Было горе, будет горе, / Горю нет конца. / Да хранит святой Егорий / Твоего отца». И гумилевские ратные гимны: «И воистину светло и свято / Дело величавое войны. / Серафимы, ясны и крылаты, / За плечами воинов видны». 

Роковая, обреченная, страстно любимая мемуаристами пара — муза плача и конквистадор в панцире железном — отправится под венец только в 1910-м. 

А пока экстравагантный, причем не только по меркам провинциальных царскоселов, молодой поэт едва ли может рассчитывать на слезы Анны Горенко. Вернувшийся из Парижа, где слушать лекции в Сорбонне приходилось несколько чаще, чем охотиться на леопардов, он просто не выносит поражений. Вот и заявился в своем цилиндре и долгополом плаще на дачу Шмидта, где Горенко как на грех болела свинкой. Лицо закрыто до глаз — так не видно опухоли, а Николай Степанович любопытствует: «Покажите, тогда я Вас разлюблю!» Она показывает. А он свое: «Вы похожи на Екатерину II». 

Н. Гумилев и А. Ахматова с сыном Львом. 1915

Добиваться ее руки Гумилев начал чуть ли не со дня знакомства: впервые встретились на катке, потом столкнулись на чьем-то воскреснике. Получив очередной отказ, шел на крайние меры. Даже ездил топиться в Нормандию. С дороги послал портрет со стихами Бодлера. Попытка не удалась: с пустынного пляжа прогнали блюстители порядка, принявшие юношу за бродягу. Целый, невредимый вернулся в Париж — к радости молоденьких русских поэтесс, каких-то прекрасных гречанок и «царицы Содома», баронессы. «Ради Вас я бросил сразу два романа», — корил он Ахматову в письме. «А третий? — смеялась она годы спустя. — С Орвиц-Занетти?»

«Я любил его молодость. Дикое дерзкое мужество его первых стихов. Парики, цилиндры, дурная слава. Гумилев, который теперь так академически чист, так ясен, так прост, когда-то пугал, — вспоминал товарищ по гимназии, знаменитый теоретик авангарда Николай Пунин. — Жирафами, попугаями, дьяволами, озером Чад, странными рифмами... темной и густой кровью своих стихов. Он пугал... но не потому, что хотел пугать, а оттого, что сам был напуган бесконечной игрой воображения в глухие ночи, среди морей, на фрегатах, с Лаперузом, да Гамой, Колумбом — странный поэт, какие должны в нем тлеть воспоминания, какой вкус на его губах, горький, густой и неисчезающий». 

Пройдет без малого два десятилетия, и юный Лев Гумилев найдет пристанище в переделанной под коммуналку петербургской квартире этого профессора — в Фонтанном доме. Том самом, где нынче музей. Служительницы, поголовно влюбленные в Анну Андреевну, начинают экскурсию с прихожей. Рассказывают, какая тут царила веселая полигамная суета: спешил на лекции комиссар при Русском музее и Эрмитаже Пунин, «наполняла все комнаты и меняла размеры всех вещей» его гражданская жена Ахматова, а законная супруга, врач скорой помощи Анна Аренс, торопливо собиралась на дежурства, тяжело ступал ее отец, бывший царский адмирал Евгений Иванович, возвращалась с кошелкой няня Аннушка, бежали в сад с мячиком дети, приходили гости... 

Из Бежецка, где он рос у бабушки, приехал семнадцатилетний Лев. В самом конце коридора — другого места в многонаселенной квартире уже не нашлось — устроили его «кабинет», или, как говорил он сам, «тупичок». Из верхнего южного окна — лучи солнца, перед глазами — неизменная кафельная печка, на сундуке — кровать, на табурете — книги... Лев переводил «Эпос о Гильгамеше». Вырезки из журналов: лаперузы, жирафы, фрегаты...

Путь в университет для сына врага народа был сложным. Приходилось зарабатывать трудовой стаж. Пошел в чернорабочие. Через год после поступления — арест. Об отце к тому времени у него остались далеко не самые отчетливые воспоминания.

Гумилева-старшего арестовали в августе 21-го по подозрению в участии в «таганцевском заговоре», названном так по фамилии питерского профессора. Росчерк в деле следователя Якобсона (тот даже имени подследственного не знал, звал его Станиславовичем) — и все, приговор приведен в исполнение. Раннее утро 25 августа. Ржевский полигон, вырытая силами заключенных яма, залп... 

Бытует и более «романтическая» версия, известная со слов девушки, чей друг служил в расстрельной бригаде. В предрассветной мгле солдаты вытаскивали из заброшенного порохового склада осужденных, мужчин и женщин, в исподнем, халатах, изодранных полевых гимнастерках без погон. Гнали кричащих и рыдающих штыками к ямам. Человек в помятом черном костюме вышел сам, не спеша, даже вальяжно, сонно закурил папироску... Тут беготня на время прекратилась: на лесной дороге появился черный «бьюик». «Поэт Гумилев, выйти из строя!» — приказал щеголеватый военный. «А они?» — усмехнувшись, Гумилев указал на стонущую за его спиной шеренгу. «Николай Степанович, не валяйте дурака!» Тот улыбнулся, затушил папироску носком ботинка, произнес: «Здесь нет поэта Гумилева, есть офицер Гумилев», — и сделал шаг назад, в строй... 

«Единственное пятно на ризе революции», — так охарактеризует эту трагедию красный комиссар, поэтесса, журналистка, красавица Лариса Рейснер. А в письме матери напишет: «Если бы перед смертью его видела, все ему простила бы, сказала бы, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта Гафиза, урода и мерзавца». Когда спустя годы стали разыскивать виновников, Лери (так называл ее некогда «урод и мерзавец») не поздоровилось. Поговаривали, что дело мог сфальсифицировать ее муж, Федор Раскольников, большой чиновник, дипломат, невозвращенец. На том, что никакого заговора не существовало, настаивала и Ахматова: «Была группа — пять моряков, которые что-то замышляли и, чтобы отвести от себя подозрения, составили списки, включили... много видных лиц с именами, в том числе и Гумилева, отведя каждому свою определенную роль». 

Бежецк. Памятник Николаю Гумилёву, Анне Ахматовой и Льву Гумилёву

Встретивший Февральскую революцию в Лондоне, он едва ли мог оказаться заговорщиком: «аполитичный», твердый в убеждении, что нужно честно, по совести служить Родине, независимо от того, какая в ней власть, поэт не примкнул к Белому движению. Об эмиграции не помышлял. Рассылал письма в управление русского военного комиссариата с просьбой направить его на Месопотамский или Салоникский фронт... Когда «старорежимное» ведомство прекратило свое существование и надежда на военную карьеру рухнула, вернулся в Петроград как обычный гражданский. Ушел с головой в литературную жизнь: издавал один за другим сборники («Мик», «Фарфоровый павильон», «Костер»), читал лекции в многочисленных студиях, возродил «Цех поэтов» и «Гиперборей», по-прежнему считая, что поэзия — ремесло, которому можно и нужно учиться, завел учеников. «Обезьян растишь», — посмеивалась уже бывшая жена Ахматова (с 1917 года он женат на Анне Энгельгардт, она замужем за Владимиром Шилейко). 

«В 1918–1921 годах не было, вероятно, среди русских поэтов никого, равного Гумилеву в динамизме непрерывной и самой разнообразной литературной работы... Секрет его был в том, что он, вопреки поверхностному мнению о нем, никого не подавлял своим авторитетом, но всех заражал энтузиазмом», — писал современник. Блок ворчал: «Все под Гумилевым». 

Он действительно ничего не боялся. Переплывал реку Уаби, кишащую крокодилами, ночевал в пустыне чуть ли не под открытым небом. После революции открыто крестился, завидев церковь. Известен случай, как он читал матросам Балтфлота: «Я бельгийский ему подарил пистолет / И портрет моего государя». Боялся экстравагантный, считавший себя глубоко верующим Гумилев только одного — дьяволопоклонников. Георгий Иванов вспоминал, как однажды Николай Степанович нашел у себя в почтовом ящике молитву утренней звезде. Другой бы не обратил внимания, увлекавшийся же некогда оккультизмом романтик сильно расстроился. А после и свой внезапный арест, и приговор связывал с проклятием Люцифера. 

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть