Поставили на крыло

25.11.2018

Елена ФЕДОРЕНКО

29 декабря 1898 года Московский Художественный общедоступный театр показал премьеру «Чайки» в постановке Константина Станиславского и Владимира Немировича-Данченко. Спектакль определил судьбу не только русского, но и мирового сценического искусства. Взошли ростки театральной системы, где режиссерская концепция повела за собой настроенный на единый лад актерский ансамбль, а темой диалога со зрителем стало то, что заботило каждого. Жизнь, такая, как она есть, подавалась через партитуру тончайших настроений, художественную атмосферу и обостренный нерв «теченья дней, шелестенья лет».

«Нам посчастливилось найти новый подход к Чехову. Он — особенный. И эта его особенность является нашим главным вкладом в драматическое искусство», — напишет позже Станиславский. Сегодня МХТ носит имя великого драматурга, а эмблемой театра стала чайка Федора Шехтеля, летящая над волнами.


«Не дам ни одной пьесы»

Художественный открылся трагедией Алексея Толстого «Царь Федор Иоаннович». Ее сразу приняли восторженно, а 24-летний исполнитель заглавной роли Иван Москвин на следующее утро проснулся знаменитым. Великое сценическое произведение пережило три революции, две мировые войны, поменяло несколько поколений артистов, вошло в разряд легенд. Но именно «Чайку», появившуюся чуть позже, отцы-основатели считали началом своего театра. После ее московской премьеры Немирович-Данченко написал: «Новый театр родился!» И занавес МХТ навсегда увенчала белокрылая птица.

Этот спектакль не стал первым прочтением пьесы, она уже два года шла в Таганроге, Киеве, Ярославле, а впервые появилась в Александринском театре (1896), где вызвала возмущение публики и злобное негодование критиков. Грандиозный провал на Императорской сцене и триумф в совсем еще юном Московском Художественном, болезненное фиаско, которое потерпела знаменитая труппа тогдашней столицы, и яркая победа молодого, только-только заявившего о себе в Первопрестольной коллектива — эти противопоставления стали знаковыми, вошли в мировую историю искусства.

Выдающийся театральный мыслитель Павел Марков отмечал, что неуспех в Петербурге «был провалом театральной системы... концом старого театра... свидетельствовал о решительной необходимости обновления театра в целом». Хотя играли столичные артисты мастеровито, старательно, эффектно, но — в эстетике и ритме пьес Ипполита Шпажинского и Петра Невежина. «Это не «Чайка», а просто дичь», — резюмировали обозреватели. «Театр дышал злобой, воздух спекся от ненависти, и по законам физики я вылетел из Петербурга, как бомба», — вспоминал Антон Павлович. Пьесу не поняли и близкие писателю люди. Опытный антрепренер Федор Корш предупреждал: «Голуба, это же не сценично: вы заставляете человека застрелиться за сценой и даже не даете ему поговорить перед смертью!» Язвительный недоброжелатель Александр Кугель сокрушался: «Пьеса производит поистине удручающее впечатление».

А. Чехов с актерами Московского Художественного театра за чтением пьесы «Чайка»Заветную тайну «Чайки» приоткрыл МХТ, распахнувший двери в театральное «завтра», развернувший устои «от реализма внешнего к внутреннему, к тончайшим проявлениям жизни человеческого духа».

Идея постановки принадлежала Немировичу-Данченко, ее он высказал еще на встрече в ресторане «Славянский базар», когда придумывали со Станиславским, каким быть Художественному. Сражался в одиночку. Константин Сергеевич опасался «Чайки». Чехов и вовсе решил отречься от сцены: «Если я проживу еще семьсот лет, то и тогда не дам на театр ни одной пьесы. Будет! В этой области мне неудача». Немирович решил все уладить, пообещав автору небанальный подход, с молодыми, «не испорченными театральным штампом дарованиями», и объяснил свое понимание пьесы — отметил «скрытые драмы и трагедии в каждой фигуре». На письма Антон Павлович отвечал не сразу и неохотно, подчас не реагировал вообще. Владимир Иванович пошел ва-банк, упредив: «Если ты не дашь «Чайку», то зарежешь меня, т.к. это — единственная современная пьеса, захватывающая меня как режиссера, а ты — единственный современный писатель, который представляет большой интерес для театра с образцовым репертуаром».

Драматург сдался, хотя был готов к повторному провалу. На премьеру не приехал — и напрасно: успех, оглушительный и безоговорочный, «рос с каждым актом» (Станиславский); «Вызовы бесконечные. Победа определилась» (Немирович-Данченко).

Новая драма

«Я напишу что-нибудь странное, — обещал Чехов, когда начинал «Чайку». — Работаю… не без удовольствия, хотя страшно вру против условий сцены. Комедия, три женских роли, шесть мужских, четыре акта, пейзаж (вид на озеро); много разговоров о литературе, мало действия, пять пудов любви».

В «новой драме» оказалось не просто море неясностей — все поставлено с ног на голову: вялотекущая жизнь в одной из усадеб среднерусской полосы, сплошные необязательные разговоры; все герои — несчастливые, страдают, влюблены без взаимности, у каждого — своя беда. Кто из них — отрицательный, кто — положительный? Где протагонист, основной конфликт? Что за жанровая неопределенность?! Почему нет последовательной интриги? Такое пренебрежение канонами казалось дерзостью непозволительной.

Еще и главные события не показаны, скрыты за ремаркой «Прошло два года», дескать, много воды утекло: Нина сбежала из дома, стала актрисой, сошлась с Тригориным, родила, ребенок умер; Маша вышла замуж за нелюбимого, родила; Костя Треплев сделался писателем; Дорн съездил в Геную, Тригорин расстался с Ниной, вернулся к Аркадиной...

Все важное — за сценой. В «Чайке» действие движется между непоказанным — на волнах лирических течений. Даже самоубийство героя ничего не решает — пронизанные общей грустью, душным неблагополучием, овеянные атмосферой одиночества и ощущением тревоги дни перелистываются дальше. Всеми своими настроениями пьеса близка той действительности, где ждут катастрофу, бурю.

Драма — обостренно современна. Немногословный Чехов отразил слом эпох и затеял разговор о новых формах в искусстве. Тригорин, как и Аркадина, — представители традиций и богемы. Треплев с Ниной олицетворяют нарождавшийся символизм с его Мировой душой, к которой взывали Дмитрий Мережковский и Владимир Соловьев. Антон Павлович абсолютно точно, с объективностью соучастника обрисовал литературно-театральную ситуацию середины 1890-х. Декадент Костя Треплев выступает против рутинеров и стреляется не столько из-за безответной любви к Нине и плохих отношений с матерью, сколько из-за того, что Чехов пророчил скорый крах символизма. Так и случится.

Пьеса — с ее таинственно пульсирующими смыслами, переносом внимания с фабульных виражей на внутреннее действие, с подтекстами, которые важнее изложения сюжета, и с пронзительными душевными реакциями — поручала театру новое художественное задание. Выполнить его могла только крепкая режиссура. Островского и Шекспира, Фонвизина и Шиллера можно играть без постановочной воли — текст вывезет. «Чайка» — не из категории «самоигральных», здесь необходимо наладить между людьми не зафиксированные вербально связи, выстроить принципиально новый способ общения персонажей. Чеховская драма открывала путь «к новым принципам построения спектакля, к воплощению сценическими средствами чеховской стилистики. МХТ разгадал мнимую несценичность пьес Чехова».

«Когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни»

«Чайку» в 1898-м ставили не классики, какими они станут через годы, а молодые, безудержно влюбленные в сцену люди. Еще не было Системы с ее сверхзадачей и понятиями, которыми ныне пользуется весь мир, — эмоциональной памятью, сквозным действием, подсознанием. Но «жизнь человеческого духа» и «я в предлагаемых обстоятельствах» уже рвались на подмостки, а режиссеры понимали, что смысл пьесы не в изменах, выстрелах, дуэлях — его следует искать в чем-то другом.

Нина. Это какое дерево?
Треплев. Вяз.
Нина. Отчего оно такое темное?
Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы.

Конечно, влюбленные говорят не про деревья, а о том, что внутри и поверх сказанного. Текст не совпадает с подтекстом, этот разрыв, контрапункт не выразить пышным лицедейством и имитацией, только — чувствами, сотканными из интонаций, жестов, взглядов, общений, поз, через психологический анализ ролей и партитуру нюансов. Еще и пейзаж присутствует неотступно.

Пленэр очень важен драматургу, но в событиях не участвует. Раньше-то он всегда был увязан с происходящим, будь то грозовые раскаты в «Короле Лире» или покаяние Катерины из «Грозы» под те же звуки грома.

М. Роксанова и К. Станиславский в спектакле «Чайка». 1898

Удивительно, но «Чайку» актеры поняли, чеховская поэтика оказалась им близка. Все они взрослели на литературе, напитанной головокружительным «декадентством», а уж страсть к театру оказалась и вовсе родной стихией. Не знали главного — как играть персонажей, столь похожих на них самих. Видели, какая пропасть разверзлась между привычным способом существования на сцене и образами, которые благодаря одному мастерству не воплотишь. «Все мы любили Чехова-писателя, но, читая «Чайку», недоумевали: возможно ли ее играть?» — признавалась Ольга Книппер. 

Постановщики шли наугад, презрев ориентацию на привычные законы театра, отбросили канонические амплуа, актерское каботинство, устоявшиеся штампы. Они верили в свое дело, хотя и сомневались в результате. На сцене «пахло валериановыми каплями». После первого акта, когда закрылся занавес, «актеры пугливо прижались друг к другу, кто-то заплакал, Книппер подавляла истерическое рыдание».

Все было необычно: симфония глубоких, но по сути простых и понятных человеческих чувств, обстановка, в которой герои важны не по отдельности, а как единый нервный и подвижный ансамбль, диалоги с тончайшим интонированием и подводными течениями, где в бесконечных, утрированных паузах, а не в потоке событий, обнаруживается ускользающая, неуловимая, скрытая жизнь.

На сцене в узнаваемом, дотошно обставленном предметном мире текла обыденность с ее однообразием и монотонностью. Церковный перезвон и жужжание мошкары, вой собак и кваканье лягушек — во всей деревенской этой скуке искали не зеркального отображения быта, а его магического претворения через волшебство театра.

Зрителям предлагали совместно пережить происходящее, для чего посадили героев вдоль рампы, спиной к залу — публика вместе с обитателями усадьбы могла смотреть любительский спектакль Кости Треплева на фоне колдовского озера. Станиславский признавался: «Мне было страшно сидеть в темноте и спиной к публике во время монолога Заречной, и я незаметно придерживал ногу, которая нервно тряслась».

Ничего не демонстрировали, кроме, пожалуй, естественности самой жизни. Сохранилось подробное описание первой сцены второго действия, когда Аркадина говорит Маше: «Кто из нас моложавее?.. я корректна, как англичанин... держу себя в струне... всегда одета и причесана comme il faut… хоть пятнадцатилетнюю девочку играть». Обычно в «Чайке», в том числе в исполнении Александринки, актрисы показывали, какие они моложавые, гордо вскидывали головы, пританцовывали — иллюстрировали текст движением. А в МХТ Аркадина сидела в кресле, за кофе с печеньем. Когда разговор завершался, она ловко ставила чашку с блюдцем на стол, вставала, отряхивала крошки с подола и словно выполняла чеховский наказ: «Пусть на сцене все будет так же сложно и так же вместе с тем просто, как в жизни. Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни».

Первая плеяда Художественного собрала два клана: подопечных Немировича-Данченко из училища Московского филармонического общества и участников Общества искусства и литературы, которым руководил Станиславский. Самый большой успех выпал на долю Всеволода Мейерхольда, сыгравшего Треплева. Будущий искатель новых форм и ненавистник традиций оказался весьма убедителен в роли человека, который, несомненно, написал пьесу о Мировой душе, мог подстрелить чайку и точно знал, что «скоро таким же образом» убьет самого себя. Чехов, когда работал над «Чайкой», о юном актере с немецкой фамилией не слышал, однако все, к чему стремится Треплев, Мейерхольд спустя годы реализует как режиссер...

Зрители и критика восторженно приняли исполнительниц двух женских ролей: нервную и броскую Книппер (Аркадину) и Марию Лилину, тоскующую Машу, которая «тащит свою жизнь волоком». Обе играли «незаурядно и смело» и, конечно, не ведали, что выйдут замуж за реформаторов театра. Ольга Леонардовна станет Книппер-Чеховой, а Мария Петровна соединится со Станиславским.

В. Лужский, Вс. Мейерхольд, М. Роксанова  в спектакле «Чайка». 1898Очевидцев увлекали пресыщенный, равнодушный Дорн (Александр Вишневский), растерянный в предощущении заката дней Сорин (Василий Лужский), умный и циничный Шамраев (Александр Артем). Тригорина-Станиславского оценивали по-разному. К примеру, Чехова он разочаровал безволием и пассивностью. Не порадовала писателя и мелодраматично-слезливая Нина Марии Роксановой. В последней актерской неудаче Немирович-Данченко упрекал сооснователя МХТ: «Ее сбил с толку Алексеев, заставив играть какую-то дурочку».

Кто тот смельчак

«Чайка» — одна из главных побед тандема, создавшего передовую труппу. О роли каждого в становлении режиссерского театра ХХ века споры не утихают и сегодня. Несомненно то, что общая культура и живое обаяние знаменитой постановки — заслуга обоих. И тот, и другой проявили образцовое уважение к первоисточнику. Константин Сергеевич сосредоточился на подробной проработке мизансцен: прописал по Чехову траектории перемещений персонажей, звуковую и световую партитуры, разгадал шарады пауз и «обострил нервный драматизм пьесы». Владимир Иванович трудился с актерами над «подлинностью проживания», занимался разгадыванием психологических загадок — «петельками-крючочками» во взаимоотношениях героев, кружевами вздохов и взглядов, полутонами чеховской лирики. Немировичу великий драматург подарил медальон с надписью: «Ты дал моей «Чайке» жизнь. Спасибо!»

Станиславский спустя без малого три десятилетия на заседании репертуарно-художественной коллегии МХТ сказал: «Кто тот смельчак, который решится сейчас ставить пьесу, сделавшуюся эмблемой театра? Я не решусь на это».

Храбрецов за последующий век нашлось немало. Драматургический сюжет, гибкий и бездонный, разворачивали во все стороны, он поддается самым разным интерпретациям. Вероятно, именно поэтому «Чайку» продолжают разгадывать до сих пор.

Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть