Дважды рожденный

На кладбище Черниговского скита, недалеко от Троице-Сергиевой лавры, стоит среди прочих скромный деревянный крест. Он поставлен на могиле инока Климента. В смиренного монаха этот человек превратился всего за несколько месяцев до кончины. Принятие пострига стало главным событием в жизни Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891), великолепного интеллектуала второй половины XIX столетия. К посвящению он шел очень долго, страстно желал его, а когда получил, то в земной жизни философа не осталось ничего настолько важного, чтобы за нее держаться.

Эстетика…

Какими словами характеризуют Константина Леонтьева в энциклопедических статьях, монографиях и учебных пособиях, когда хотят рассказать читателю о главных достижениях этого человека?

«Известный философ».

«Крупнейший мыслитель консервативного направления».

«Замечательный писатель».

«Талантливый, своевидящий критик».

«Умный журналист».

Иногда проскакивает нечто вроде «блестящего дипломата», но это уже преувеличение: Леонтьев дослужился до консульской должности на Балканах, и дальше его карьера в российском МИДе не пошла.

Остальное верно: в истории русской консервативной философии и общественной мысли несколько работ Константина Николаевича стали настоящей классикой, они кочуют из хрестоматии в хрестоматию, переиздаются и обильно цитируются. На первое место можно поставить трактат «Византизм и славянство», в котором предлагается оригинальная версия цивилизационного подхода к истории. За ним идут «Записки отшельника», «Племенная политика как орудие всемирной революции», «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения» и т.д.

В качестве литератора он стяжал лавры великолепного бытописателя дворянских усадеб (роман «Подлипки»), мастера эпического повествования (роман «Одиссей Полихрониадес») и «хищного эстета» (повесть «Ай-Бурун», заметки о творчестве Толстого, Достоевского).

Журналистская жилка сполна реализовалась, когда Леонтьев редактировал газету «Варшавский дневник» и сочинял передовицы, захватывавшие внимание публики. Правда, потом с не меньшим рвением занимался работой противоположного свойства, заняв должность государственного цензора.

В наши дни все, что было в многогранном и пестром наследии этого мыслителя, уступило пальму первенства трактату «Византизм и славянство». Написав очень много, Константин Николаевич остался в памяти образованных людей России по преимуществу автором одной вещи.

В ней Леонтьев предложил целый букет идей. Он принимал мысль о «культурно-исторических типах», или, как станут говорить позднее, цивилизациях, — огромных социумах с тысячелетней историей, развивающихся самостоятельно друг от друга. Европа, а за нею и западническая часть русского общества воздвигли пьедестал для прямо противоположной модели исторического развития: есть единый столбовой путь движения вперед, к идеалу; на этом пути кто-то попал в группу лидеров (как, например, Франция и Англия), кто-то отстал (как Россия), а кто-то вообще аутсайдер (например, Индия, Китай). В политическом смысле идеал — нечто между парламентарной республикой и конституционной монархией, как можно более полное осуществление либерального понятия о правах и свободах, демократическое равенство всех со всеми. В сфере эстетики примат пользы должен победить все прочее. В сфере общественных отношений требуется однородность, универсализм…

Леонтьев отверг все вышеизложенное с первой до последней буквы. Да еще и сделал это с блистательным презрением образованного дворянина, беседующего с начитанным лавочником. Нет никакого «единого пути». У каждой цивилизации — свой путь, свои идеалы. Нет вечных цивилизаций. Даже самые могущественные из них когда-нибудь должны умереть. Леонтьев придерживался «органической метафоры», т.е. уподоблял судьбы цивилизаций жизням организмов — людей, животных. У всякой цивилизации есть младенчество, юность, старость. Зрелость цивилизации — время пика в ее развитии. И этот пик можно вычислить с помощью эстетического критерия. Концепт об эстетике как лучшем «измерителе» возраста цивилизации всецело принадлежит Леонтьеву.

Зрелая, «цветущая» цивилизация сложна, пестра, своеобразна, не похожа на соседей. Она вырабатывает собственные философию, мировидение, государственный строй — уникальный, не имеющий аналогов в мировой истории. Зрелость цивилизации вмещает колоссальный опыт, накопленный в течение веков, заключенный в умах людей, литературе, устройстве государственных учреждений и их соединении между собой, законах, нравственности. Формы организации этого опыта чужды простоте, это непременно изощренность, притом ярко выраженная в эстетике. Это всегда динамическое равновесие. Неравенство, служащее стимулом к развитию. 

А простота… простота характерна для цивилизаций юных, не сотворивших духом своим ничего солидного. Или постаревших и бредущих к гибели: сложность организма стремится к простоте могильного праха.

Леонтьев бросил самое сильное, самое непобедимое обвинение либерально-демократическим идеалам. Равенство столь притягательно, столь логично — с точки зрения обыденной логики, разумеется. «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был дворянином?» Да-да. Но равенство… неплодотворно. Простота и универсализм практичны… но безобразны. Толпы серых блузников, пиджачников, крикливых недоучек-политиканов, демагогов с чудовищным самомнением; искусство, прислуживающее корысти; нелепый энтузиазм уравнения, нивелирование во всем и везде; невежественное отстранение от сложной философии и не менее сложного богословия; духовно ничтожное движение к материальному комфорту. Что тут хорошего? Это ведь все некрасиво. Какой бы ни заключалось логики в либерально-демократических воззрениях, а они прежде всего тупо просты, как солдатский плац. А все простое — симптом умирания, «вторичного упрощения» в сторону урны с пеплом.

Исходя из этой философии, Леонтьев искал возможности «подморозить» Россию с ее мощной монархией, сословным строем, древней красотой православия, сильной традицией монашества, вопиющим неравенством, в перспективе способным дать стимул к развитию. Меньше либерализма, меньше ограниченного пользолюбия, меньше рабского стремления стать такими-как-все, — говорил он.

Как действующий дипломат Леонтьев предостерегал крупных чиновников российского МИДа от упований на доброе союзничество с «братушками»-славянами на Балканах, особенно с болгарами. Они, с точки зрения Леонтьева, уже непоправимо заражены европейским либерализмом, прогрессизмом, уже источены вирусом революционности. Полагаться на них в делах большой политики — значит, ставить на крайне ненадежную силу. Этот геополитический прогноз Леонтьева впоследствии много раз подтвердился, да подтверждается и в наше время. Однако крупнейшие фигуры нашей страны, отвечающие за внешнюю политику, все еще наивно верят в «братушек», все еще готовы выдавать им какие-то бонусы из абстрактных соображений «братства». Но это «братство» чем дальше, тем больше принимает односторонний характер, о чем давным-давно предупреждал Константин Николаевич. 

…и вера

На протяжении нескольких десятилетий этот человек жаждал славы и стремился добиться ее — то работой искренне преданного отечеству дипломата, то литературным трудом. Он был одержим страстью честолюбия, не скрывал ее и прямо говорил о желании стать генералом от литературы. С этим в душе Леонтьева могла соперничать одна лишь страсть: Константин Николаевич ненавидел все серое и посредственное. Он любил экзотические вещи, неординарных людей, красоты природы, великолепие чужого ума, силу духа. Иными словами, в нем жил высокий эстетический идеал, привязанность ко всему прекрасному и необычному.

При жизни Леонтьев получил относительно скромное признание; слава пришла к его текстам через много лет после того, как он лег в гроб. Зато эстетизм оказался одной из тропинок, приведших его к Церкви. Не умея эмоционально привязаться �