Усадьба нашего времени

Накануне Международного дня музеев корреспондент «Культуры» побывала в Тарханах. Усадьба, где прошли детство и юность Михаила Лермонтова и где обрел он последний приют, как музей собиралась по крупицам — на протяжении без малого семидесяти пяти лет.

Старенький внедорожник резво подскакивал на ухабах проселка, за окном плыли подернутые младенческим пушком первой травы поля, любительская рок-группа хрипела что-то душещипательное про моршанское пиво и неразделенную любовь. «Как там в столицах?» — прервал дорожное оцепенение водитель. Рессоры поезда «Сура», моего ночного пристанища, все еще продолжали отстукивать умиротворяющий ритм в голове. — «Да так же. Весна».

Конечно, я лукавила. В Москве нет пьянящего чистотой воздуха, отражающихся в зеркале озер ветл, одинаковых белых кошек, как-то по-птичьи нахохлившихся на вытащенных наружу жилах теплопровода, разгуливающих по улицам раскормленных кур. Нет запаха костров по вечерам и того вместительного до игры в шарады и бисероплетения времени, отмеряемого не дедлайнами, пробками и отпусками, а звоном колоколов и переполохом грачей, свивших внушительные гнезда под окнами местной администрации. «Дороги у нас хуже», — нашел еще одно отличие мой провожатый. Оказавшись в Тарханах, про этот бич вы услышите десятки, сотни раз — музейщики, охранники, священники, строители, садовники и даже буфетчицы — все обязательно посетуют на хрестоматийную русскую беду.

Лермонтовский рысак

Корнет лейб-гвардии Гусарского полка Михаил Лермонтов проселком не тяготился — запрягал рысаков. «Лошади мои вышли, башкирки так сносны, что чудо: до Петербурга скачу, а приеду, они только вспотели; а большой парой, особенно одной, все любуются...», — писал он в 1836 году бабушке. Помещица екатерининской закалки Елизавета Алексеевна Арсеньева вела хозяйство на зависть. Кирпичная фабрика, винокуренный завод, скотные и птичьи дворы, овины, огороды, амбары, ледники. Старожилы вспоминали, что летом барыня с внучком на весь день уходили в дальний сад, где вместе с дворней делали заготовки. Ледники заполняли каждый год на Крещение, — тот лед особенный. Этой своей рачительностью Арсеньева страшно гордилась. Про управляющего говорила: «Степан прилежно смотрит, но как я прикажу, то лучше будет». Гости не уставали изумляться: среди зимы на столе свежая клубника и живые цветы — настурции, пионы, каллы. Их выращивали в теплицах, которые от злых северных ветров защищались крутым склоном. На самом склоне были устроены редуты. Там подрастающий барин играл с деревенскими мальчишками в войну. Он-то, конечно, любил верховодить, а бабушка иногда приходила посмотреть, не обижает ли кто главнокомандующего. Лошадей разводили в соседней Апалихе — ими занимался муж двоюродной тетки Марии Акимовны, урожденной Хастатовой, Павел Петрович Шан-Гирей, боевой офицер армии Ермолова.

Теперь от имения «милых дядюшки и тетушки» остался один лишь парк. Экскурсантам там если что и показывают, так только дуб, в дупле которого когда-то прятались Миша и его «братец» Аким Шан-Гирей. Плачевная участь могла бы постичь и Тарханы. В последние годы Арсеньева жила уединенно, поэт, как известно, не то что семьей — друзьями толком не обзавелся. Имение, ставшее никому не нужным, долгое время переходило от родственников к управляющим и к началу прошлого столетия окончательно пришло в негодность. В 1908 году пораженный запустением знаменитого дома журналист «Губернских ведомостей» восклицал: «Как обидно за поэта! Так у нас чтут память о гениальных людях».

Вплоть до 1934 года усадьба в составе совхоза, по иронии судьбы, принадлежала коневодческому товариществу «Лермонтовский рысак». Но лошадей-то там как раз и не было. Нижний этаж дома использовался для хранения зерна, верхний — для содержания домашней птицы. Разваленная церковь с поломанной оградой, заросший сад и опустевший дом с выбитыми окнами и валяющимся прямо на земле балконом «приветствовали» и первого директора музея-усадьбы Александра Ивановича Храмова. Участие Крупской, Бонч-Бруевича, Мариэтты Шагинян и многих других заметных деятелей культуры и искусства возымело действие. 31 июля 1939 года «Вечерняя Москва» сообщала: «Вчера село Лермонтово пережило радостный день. Здесь торжественно открыт музей Лермонтова». На митинг перед часовней тогда собралось более двух тысяч человек. Подозреваю, заглянули и рысаки. Должны были. Очень уж любил их Михаил Юрьевич. Кстати, причиной кровной вражды Казбича с Азаматом стала вовсе не красавица Бэла, а гордый конь Карагез.

Зачарованный лес

«Вы зачем в резиновых сапогах? Думали, у нас грязно?» — не дожидаясь ответа про подиумные тренды, заместитель директора музея-усадьбы «Тарханы» Надежда Потапова начинает экскурсию по парку. «Эти дорожки сделаны по образцу XIX века — никакого асфальта: снизу битый кирпич, затем слой глины и песка. Два года назад мы отказались от химических удобрений, перешли на органику. Так вы представляете — сразу же прилетели какие-то неведомые птицы, в лесу видели ласк и куниц, а в прудах завелись раки и лягушки. А вот это, — она указывает на небольшую клумбу, — колонии тюльпанов Биберштейна...»

Шик садового дизайна позапрошлого века, аккуратные желтые цветы, по форме напоминающие скорее лилии, нежели тюльпаны, появились из луковиц, дремавших двести лет. Никто их не высаживал. Земля вспомнила. Такое же чудо случилось и в соседней Апалихе — проредили сорняк вокруг вяза, который был еще при жизни владельцев, и вдруг вырос лилейник, желто-оранжевый, в форме круга.

Парк действительно впечатляет: живописные каскады прудов, перелески, цветники, беседки, аллеи. Более сотни гектаров. По склону горы и до барского дома расстилается фруктовый сад. Яблони, груши, сливы, вишни, на террасированных склонах — деревья и плодоносящие кустарники: гортензии, шиповник, жимолость, барбарис, миндаль. «А какая здесь сирень! Просто обилие сирени! — спохватывается собеседница. — В конце мая мы устраиваем детишкам экскурсию «Сиреневый Рай». Все ищут соцветия с лишними лепестками, а если находят, тут же их съедают. Все желания сбываются».

Детям тут раздолье. Можно покататься на лодке, оседлать пони или запрячь тройку гнедых, просто побегать от души, а если никто не видит, залезть на какое-нибудь старое дерево, помнящее проказы великого поэта. Впрочем, последнее — не более чем вредный совет. Тархановские музейщики гостей без внимания не оставляют: фольклорные праздники, мастер-классы по гончарному делу в доме ключника, сжигание кукол-лихоманок на Масленицу, гуляния в дубовой роще на Троицу и Семик и даже настоящие кулачные бои. В этот раз пришлось даже таблички расставлять: «Интерактивное шоу. Кулачный бой». В прошлом году народ не понял — решили, просто драка.

«В лермонтовские времена люд собирался на пруду, разбивались на два лагеря, — продолжает Надежда Потапова. — Сначала выбегали ребятишки и принимались друг друга задирать. Потом выходили парни, вожаки противоборствующих сторон. Затем сходились «команды». Драться могли один на один — это называлось «сам на сам», «стенка на стенку», и в «свалку-вцеплялку». Бились до первой крови и по правилам — наносить удары можно было от живота до плеч».

Когда первый биограф поэта Павел Александрович Висковатый посетил эти места, тархановские старики вспоминали, что Михаил Юрьевич очень любил наблюдать за кулачными боями и так хотел участвовать, что на нем, говорят, «рубаха тряслась». Но, что поделать, положение не позволяло. «Ну, будет, а то совсем убьетесь», — вступался он, когда кто-то слишком входил в раж. Вообще, в Тарханах Лермонтова любили. Говорили, что «барин был жальливый, лицом смуглый, но приважеватый, чистоту любил — три сорочки на день менял». А кормилица, тарханская крестьянка Лукерья Шубенина, вспоминала: «Как приедет из Москвы, пряников привезет, матушке всегда бумажку даст».

Тайны дома с мезонином

«Барский дом был похож на все барские дома. Деревянный, с мезонином, выкрашенный желтой краской», — писал поэт о родовом гнезде. По этим воспоминаниям и описаниям, сделанным Павлом Висковатым, усадьбу восстановили в 1999-2000 годах. В парадной встречают портреты — бабушки Арсеньевой в фижмах и кисейном чепце, не идущем к ее молодому румяному лицу, будущего гения в малышовом платьице, но с карандашом и бумагой в руках, и родителей — Марии Михайловны и Юрия Петровича. Она в свадебном наряде, он — во фраке. Чуть поодаль — портрет графа Сперанского, сыгравшего в жизни этой семьи заметную, а может, и роковую роль. Когда хрупкая и болезненная Мария скончалась от чахотки в возрасте двадцати одного года, зять поторопился покинуть Тарханы. Понимая, что Юрий Петрович может вернуться за ребенком, Арсеньева составила завещание, согласно которому внуку переходило имение при условии, что до совершеннолетия он будет воспитываться у бабушки. Первая подпись в документе, по сути, лишающем отца прав на сына, принадлежала Сперанскому. «Елизавету Алексеевну ожидает крест нового рода, — отзывался он о тех событиях, — Лермонтов собирается отобрать Мишу. Странный и, говорят, худой человек. Таким, во всяком случае, должен быть любой, кто ей, воплощению кротости и смирения, решится делать оскорбления».

Была ли она кроткой, каковой ее считали брат Аркадий Столыпин и его влиятельный друг, или волевой и властной, как рекомендовали школьные словесники, неизвестно. Но фирменная оговорка моей учительницы литературы: «Великий русский поэт Юрий Михайлович Лермонтов, которого бабушка в детстве звала Мишель», как выяснилось, не беспочвенна. При крещении в Трехсвятительском соборе в Москве впервые была нарушена родовая традиция Лермонтовых: первенцев называли именами Юрий или Петр, но Елизавета Алексеевна настояла на своем. В честь покойного мужа — гвардии поручика, красавца, бонвивана.

Мемориальных предметов в музее, на самом деле, немного. Курительная трубка, бальный платок Марии с незаконченной вышивкой — ее инициалами, иконы, зеркало, рисунки, тетради, кое-что из мебели. Гостиная с синими обоями в звездочках, малиновыми ламбрекенами, черным гарнитуром аглицкой работы в стиле ампир воссоздана по письмам и рассказам современников. Но даже она, а также флигель, столовая, чайная, девичья, классная, не говоря уже о детской и кабинете хозяйки, — все хранит след самозабвенной пристрастной любви, как сейчас бы сказали, «культа ребенка».

К завтраку подавали бутерброды с кресс-салатом, потому что доктор Ансельм Левис прописал низкобелковую диету. «Никогда не видел Мишеля тяжело больным», — язвил по этому поводу Аким Шан-Гирей. «Глупец, кто жил, чтоб на диете быть», — парировал позже Лермонтов. Детская азбука, выполненная на гобелене, доска, учебник математики (в точных науках он преуспевал), несколько чернильниц и заточенные перья, — когда Миша подрос, Арсеньева стала приглашать мальчиков из обедневших дворянских семей, чтобы «свету очей» не приходилось в одиночестве грызть гранит науки.

А вот и учетные книги Кисловодска: «Июня, 13 дня 1825 года. Арсеньева Елисавета Алексеевна, вдова поручица из Пензы при ней внук Михайло». Подпись рукою Лермонтова в альбоме матери под его же кавказским пейзажем: «M. L., теплые воды. Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея 10 лет от роду?»

Немало внимания уделялось и патриотическому воспитанию. В детской, например, висит гравюра — полный мужчина, разводя руками, поднимается на какой-то криво сколоченный помост. Это Людовик XVI отправляется на эшафот. В горнице, помимо прялок, лубочная картинка: девка запирает французских солдат то ли в бане, то ли в курятнике. «Любопытно, что о войне 1812 года Лермонтов, как и многие его сверстники, получал сведения из первых рук и от обеих сторон, — поясняет экскурсовод Елена, — среди дворни было немало солдат царской армии, а его гувернером был пленный наполеоновский офицер Жан Капе. Под впечатлением этих воспоминаний он и написал в шестнадцать лет «Бородино».

Мы поднимаемся на второй этаж, в тот самый мезонин. Тоненькую брошюрку с новой главой «Евгения Онегина» Михаил привез из Москвы в студенческие каникулы. Журнал с его первой публикацией поэмы «Хаджи Абрек». В ответ — выведенная каллиграфическим почерком записка от бабушки: «Стихи твои, друг, я читала. Бесподобно. Больше всего меня утешило, что там нет модной ныне неистовой любви. И что же ты не пишешь, какую пьесу сочинил — комедия, трагедия? Все, что до тебя касаемо, я неравнодушна». А вот и еще один мемориальный, подлинный экспонат — икона Спаса Нерукотворного XVII века в переднем углу хозяйкиной спальни. Старинный образ, данный Арсеньевой в благословение еще ее дедом, после гибели Миши был «сослан» в местный приход. «Я ли не молилась о здравии Мишеньки, а он все-таки его не спас».

За пределами Тархан

И все больше в разъездах проходила взрослая, короткая и яркая, жизнь поэта. «Москва моя родина и такою будет для меня всегда: там я родился, там много страдал, и там же был слишком счастлив», — признавался он в одном из дружеских писем в годы учебы в Московском университете. Потом были Петербург, школа гвардейских юнкеров, Тифлис, Шемаха, Ставрополь, Новочеркасск, Пятигорск. Жестокое расставание с девицей Сушковой, безответная любовь к Лопухиной-Бахметьевой, загадка Н.Ф.И, дуэль с сыном французского посла Эрнестом де Барантом, закончившаяся примирением, ссора и последний поединок с отставным майором Мартыновым. Хлопоты бабушки, просившей доставить гроб из Пятигорска в Тарханы, — в фамильный склеп. Пока еще склеп открыт для посетителей, но нынешняя тарханская берегиня — директор музея Тамара Мельникова думает закрыть усыпальницу: «Все ходят, глазеют, праху от этого нехорошо». Может, она и права. Почтить память поэта и его самоотверженной бабушки можно поблизости — в приходской церкви Михаила Архистратига, построенной из кирпича все той же арсеньевской фабрики. Церкви, заложенной во здравие любимого внука, и освященной — за упокой.