Франция — мачеха, а Россия — мать: Фонд культуры показал предметы, которые эмигранты вернули на Родину

Ольга Землякова. Фото: Евгения Коробкова

«Повезло, что дом отдали Министерству обороны»

История особняка на Гоголевском богата и драматична: и горел, и рушился, и даже разворачивался. В 1871 году его приобрел Сергей Третьяков — младший брат основателя знаменитой галереи. Приглашенный архитектор Александр Каминский (муж сестры меценатов Третьяковых) перестроил здание, добавив чугунные детали и аж пять каминов — свою любимую архитектурную фишку (за эти камины над ним даже посмеивались: мол, ну, Каминский, оправдал-таки свою фамилию!). После революции здесь размещался Революционный трибунал, а потом особняк передали военным.

«Очень повезло, что после войны это здание было отдано Министерству обороны, — рассказывает Ольга Землякова. — Никто здесь ничего не напортил, ресторан не открыл».

Именно военные сохранили здание от перестроек. Спрятали балкон, зашили деревянные потолки, заклеили стены штофом (декоративной тканью). Во время реставрации обнаружилось, что слой старых газет под обоями начинался аж с тридцатых годов!

Амурный зал и пять каминов

Здание изначально строилось под балы и светские рауты, поэтому с верхней площадки лестницы попадаешь сразу в бальный зал. На потолке изображено великолепное панно с колесницей Аполлона, а стены украшены разнообразными лепными амурами. 

Благодаря этим малышам зал получил название «Амурный». Когда-то здесь выступали Петр Ильич Чайковский и пианист Николай Рубинштейн, друг хозяина дома. Ныне в пространстве с амурчиками проходила церемония награждения лауреатов Конкурса Сергея Михалкова.

Фото: Евгения Коробкова

Из Амурного зала попадаем в готическую столовую, выполненную из дуба с потрясающей резной отделкой. Особняк Каминского был одним из первых, где помещения выполнили в разных стилях. В 1871 году это еще было в диковинку и только потом вошло в моду. Алексей Варламов, ректор Литинститута и глава жюри конкурса, заметил, что споры в этом зале были «жаркими, как в пьесе».

Шпалерный зал: «Возвращение»

Место, в котором представлена выставка даров, называется Шпалерным залом. Он расположен в отдельном здании, а пройти сюда можно через переход с балкончиком. Во время реставрации оба здания соединили еще и стеклянным навесом, получив нечто вроде фуршетного зала.

«Читаю в переписке Третьяковых: Сергей пишет Павлу: «Ты в моем шпалерном зале перевесь картины». Я и зацепилась за название. Так что теперь этот зал — «шпалерный» вполне официально», — рассказывает Ольга Кузьминична.

Сергей Третьяков тоже был коллекционером, собирал западноевропейскую живопись, преимущественно французскую. Несколько полотен из его коллекции, например «Купание Дианы» Камиля Коро, ныне находятся в Пушкинском музее, а при жизни хозяина дома висели здесь же, в Шпалерном зале. Во время современной реставрации зал вернули к жизни. Разве что закрыли окна, чтобы было место для картин.

Фото предоставлено Российским фондом культуры

Сейчас здесь развернута выставка под названием «Возвращение», инициатором которой был Никита Михалков. (В 1993 году фонд возглавил Никита Сергеевич, и именно ему удалось «пробить» масштабную реставрацию здания, которая завершилась в 2014 году.)

Экспозиция условно разделена на несколько тематических частей: «царская», «Мир искусств», «классика» и «морская» (любимая часть хранительницы). Такое деление позволяет охватить разные грани возвращенного наследия — от императорских реликвий до произведений Серебряного века.

Фото предоставлено Российским фондом культуры

Подлинники с судьбой

В витринах и на стенах — вещи, возвращенные в Россию из эмиграции. «Это живая коллекция, в отличие от музейных собраний», — говорит хранитель.

Взять, к примеру, портрет Елизаветы Шаре, жены Василия Сурикова. Супруга художника, француженка, умерла в тридцатилетнем возрасте. Безутешный вдовец написал ее образ по памяти и больше не женился. «Это работа моего отца», — гласит надпись, сделанная рукой дочери прославленного живописца. На обороте — сведения о других владельцах. Портрет находился в коллекции доктора Ивана Трояновского (он лечил от болезни сердца Сурикова и Левитана), затем — у купца Раппопорта в Германии, потом оказался в Чехии. Оттуда его вывезли в Канаду, и спустя 80 лет полотно вернулось в Россию.


Фото предоставлено Российским фондом культуры

Судьба всей эмиграции в одном предмете

В «морской» витрине — вымпел императорского флота, поделки из черепахи и слоновой кости (японские работы конца XIX века), которые некогда ошибочно приняли за пластмассовые. А также — маленькая реликвия, рыцарский щит, обитый простыми мебельными гвоздями, сделанный внуком Айвазовского, художником Алексеем Ганзеном. В щит Алексей Васильевич установил три миниатюры дедушки: «Утро», «День» и «Вечер». Как говорят специалисты, такая редкость нехарактерна для мариниста. Впрочем, экспертиза подтвердила подлинность: «там даже воздух разный».

Отдельного рассказа заслуживают фотографии из Федоровского госпиталя в Царском Селе, из семьи офицера Александра Сыробоярского. Получив ранение в ногу, тот лежал в госпитале, где сестрами милосердия были дочери Николая II Татьяна и Ольга. Сыробоярский безумно влюбился в одну из них и много снимал ее на фотоаппарат. Позже, уезжая в эмиграцию через Дальний Восток, зашил пленки в рубашку и уже в Америке распечатал 186 фотографий.
В двухтысячных альбом попал в Фонд культуры. А вот судьба Александра Сыробоярского сложилась трагично. В 1946 году американские газеты писали о том, как русский генерал пришел на кладбище, положил цветы на могилу матери, которую перевез из России, и застрелился.

Фото предоставлено Российским фондом культуры

Как работает «возвращение»

В первые годы работы Фонда поток возвращенных ценностей был огромным: приходили картины Кончаловского, Куинджи, Серова, Поленова и других известных художников. Десять тонн коллекционных экспонатов передал американский фонд «Родина», созданный эмигрантами. Коллекцию получили в 2000-е годы, но к тому времени многое лет тридцать пролежало в американских подвалах. «Пришлось искать деньги на лечение. Экспонаты были в грибке, все свернуты…»
Ольга Кузьминична вспоминает свое потрясение, когда на посвященной русской гвардии парижской выставке увидела пожилых людей, на лацкане каждого из которых красовался значок полка: Измайловский, Павловский, Преображенский…
В этой маленькой детали — весь менталитет нашей эмиграции.

«Как писал казачий поэт-эмигрант Николай Туроверов: «Франция — страна моей свободы, / Мачеха веселая моя». Франция так и осталась им мачехой», — говорит хранительница.
Во Франции состоялся визит к сыну капитана Измайловского полка. Он жил в крохотной квартирке. Сначала передал Земляковой четыре подлинных письма Толстого, а потом велел достать из-под кровати фибровый чемодан.
«Открываю — и теряю сознание: там подлинные вещи, награды, картинки (а он из рода Прянишниковых). Я говорю: Илья Владимирович, это все нужно России. А он: «Оленька, можно я еще немножко с ними поживу? А потом вам отдам».

Илья Владимирович умер, не успев передать дары. Жена-итальянка не знала русского, а позже вещи из коллекции появлялись на маленьких аукционах в Германии. «По крайней мере, не погибли», — вздыхает Ольга Кузьминична.
Со временем приток ценностей в фонд уменьшился. «Первое поколение ушло, а у тех, кто сейчас хранит эти вещи, уже нет того благородства». Современные потомки эмигрантов чаще предпочитают осваивать интернет-аукционы.

Фото предоставлено Российским фондом культуры

Впрочем, и в наше время случаются чудеса. Трогательная история: на выставке, посвященной русскому флоту, в Испании разрыдался один из посетителей, глядя на фотографию моряков российского судна. Среди сорока гардемаринов он узнал своего молодого дедушку.

КСТАТИ

За эти годы фонд получил в дар около 120 тысяч предметов. 90 тысяч переданы в музеи — от Третьяковки и Эрмитажа до небольших городских музеев. После получения экспонатов информацию о них публиковали в журнале «Наше наследие», а после начиналась настоящая битва. Сотрудники музеев со всех уголков страны звонили и доказывали, что тот или иной экспонат нужен прежде всего им: всем хотелось получить вещи первого ряда.
Ольга Землякова говорит, что и до сих пор, когда приезжает в провинцию, обязательно просит музейщиков показать что-то из переданного фондом:
— Успокаиваю, что я не комиссия из Москвы, а просто посмотреть хочу. Вижу желтую этикетку «Дар Советского фонда культуры» и радуюсь…