С лейкой и блокнотом

23.01.2015

Дарья ЕФРЕМОВА

Фото: Сергей Смирнов2015-й — год столетия со дня рождения Константина Симонова. Легендарный военкор, автор строк, которые на войне читали как молитву, лауреат Ленинской и шести Сталинских премий занимал почетное место в пантеоне советских героев, а затем был сброшен с корабля современности. «Культура» начинает серию публикаций, посвященных произведениям Симонова. Романы, повести, репортажи для «Красной звезды», записки военных лет и, конечно же, стихи — ничто не должно быть забыто.  

В честь Симонова назван теплоход, улицы в Москве, Казани, Волгограде, Могилеве и даже астероид. Его имя фигурирует практически во всех мемуарах современников, ему посвящены серьезные научные монографии (прозаический метод сравнивают с толстовским, стихи — вне сравнений), множество статей, ряд кинолент. Самая яркая — «Жди меня» 1943 года с Валентиной Серовой в главной роли, конечно, не про него, хотя и по его сценарию. Герой картины Николай Ермолов едва ли альтер эго фронтового корреспондента. И не журналист он вовсе, а пилот, которого друзья и родственники считают погибшим, а с фронта ждет только красавица жена... 

Зато многочисленные аллюзии на отнюдь не пряничную супружескую жизнь «обласканного властью» писателя и блистательной кинодивы содержатся в телесериале Юрия Кары «Звезда эпохи». Тут вам и «говорящие» фамилии Семенов — Седова, и влиятельные ухажеры, и скандалы, и батареи бутылок (она, как известно, позволяла себе лишнее).

К моменту выхода фильма автор строк, которые заучивали наизусть в землянках и окопах, был не в чести. О Симонове говорили преимущественно в контексте «прегрешений» — кампания против космополитов, «пастернаковский эпизод». Образ России-упрямицы, шалой сумасбродки, и впрямь не был близок убежденному государственнику, «советскому Киплингу» Константину Симонову.

Впрочем, даже самые суровые критики чужой нравственности не смогли оставить без внимания благие дела могущественного секретаря правления Союза писателей. Возвращение в литературу незаслуженно задвинутых Булгакова и Зощенко, публикация романа Хемингуэя «По ком звонит колокол», издание в Большой серии «Библиотеки поэта» наследия Осипа Мандельштама, переиздание Ильфа и Петрова, открытие Василия Ажаева и Вячеслава Кондратьева, выставки Пиросмани, Петрова-Водкина, Татлина, Хлебниковой, которые он инициировал на посту председателя общественного совета ЦДЛ... 

«Сколько мне ни приходилось быть с ним вместе на разных собраниях, он все время кого-то уговаривал, с кем-то договаривался, кому-то объяснял», — вспоминал Михаил Ульянов. Симонов очень обрадовался, когда узнал, что избран членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, рассказывали очевидцы. Высокая должность открывала новые возможности. Он так и сказал: «Я смогу теперь многим помочь». И с энтузиазмом взялся за дело. Пробивал книги, защищал молодых, отстаивал интересы несправедливо обиженных. 

Без барабанной дроби

Фронтовой корреспондент, для которого война началась еще в 1939-м, на Халхин-Голе, журналист, вставший в ряды защитников Одессы и Сталинграда, участник Курской битвы, человек, видевший страшные печи Освенцима и красное знамя над рейхстагом. Писатель, чьих очерков ждали, как хлеба, он не любил «бодряческого», «шапкозакидательского» оптимизма. 

Военные корреспонденты в дни обороны Москвы. Слева направо: Константин Симонов («Красная звезда»), Виктор Темин («Красная звезда»), Евгений Кригер («Известия») и Иосиф Уткин («Красная звезда»)«В первые годы войны мне довелось побывать на разных тяжелых участках фронта, и, должен сказать, я редко встречался <...> с надеждами, что все, раз-два, и переменится к лучшему, и мы, раз-два, и будем в Берлине. Попадались, конечно, и такие люди, но их, как правило, презирали: в одних случаях — за глупость, в других — за неискренность, а больше всего за душевную слабость, мешающую посмотреть правде в глаза», — вспоминал Константин Михайлович в 1955 году. А вот и строки из фронтовых записей, датированные 42-м. «Писать о войне трудно, писать о ней, как только о парадном, торжественном и легком деле, нельзя. Это будет ложью. Писать только о тяжелых днях и ночах, только о грязи окопов и холоде сугробов, только о смерти и крови — это тоже значит лгать, ибо все это есть, но писать только об этом — значит забывать о душе, о сердце человека, сражавшегося на этой войне». 

«Симонов — это какой-то комбайн», — говорил поэт Илья Сельвинский, имея в виду неутомимую энергию военкора «Красной звезды». То он в Крыму, в цепях контратакующих пехотинцев, то в боевом походе на подводной лодке, то — на Севере с группой разведчиков высаживается в тылу врага... Когда убеленного сединами, маститого писателя-лауреата спрашивали, что для него было самым тяжелым в войну, Симонов отвечал: «Уезжать от людей в критической для них ситуации». 

Излюбленным жанром военкора был очерк. Даже статьи, в случае Константина Михайловича немногочисленные, представляли собой ряд очерковых зарисовок. Живые, яркие, доходчивые, пронзительные и вместе с тем лаконичные, они выстраивались вокруг человеческих судеб. Он, как никто другой, умел разговорить собеседника — командира или простого солдата, узнать, что тот чувствует, отправляясь в бой. «Несколько минут... Мысль о предстоящей смертельной опасности овладевает Цыгановым. Он представляет, как они побегут вперед и как будет стрелять по ним немец, особенно вот из тех домов — на самой круче. <...> И неприятный холод страха проходит по его телу. Впервые за день ему кажется, что он озяб, сильно озяб. Он поеживается, расправляет плечи, одергивает на себе шинель и затягивает ремень на одну дырку потуже <...> Он заставляет себя думать о будущем, но не о близком будущем, а о далеком, о границе, до которой они дойдут, и о том, что будет там, за границей. И, конечно, о том, о чем думает каждый, кто воюет третий год, — о конце войны». 

Константин Симонов беседует с солдатами противника, захваченными в плен нашими войсками. 1941 гВпоследствии критики станут писать об особом творческом методе Симонова, о его писательском пуританизме, тонком психологизме, взращенном на традициях русской классической прозы, о поиске человеческих эмоций, тех «боковых зеркал», в которых «жестокий облик событий» отражался особенно драматично. К числу его литературных заслуг отнесут и ломку стереотипов, нахождение иного угла художественного зрения, когда героический пафос уступает место достоверному изображению того, как это было. Романы «Товарищи по оружию», «Живые и мертвые», «Солдатами не рождаются», повести «Дым отечества», цикл «Из записок Лопатина» — эти произведения Симонова заставили иначе взглянуть на явление «человек и война». 

Больше, чем хлеб 

Впервые написавший об ужасах фашистских концлагерей — англичане и американцы долгое время в них не верили, считали это советской пропагандой, — Симонов умел быть убийственно спокойным в перечислении не укладывающихся в мирное сознание реалий. «Бараки охраны. Аккуратные палисадники, кресла и скамейки, сбитые из березовых жердей. Зольдатенхейм — небольшой барак, публичный дом для охраны. Женщины только из заключенных. При обнаружении беременности уничтожались. Дезинфекционная камера, в которой газовали «циклоном». <...> Барак с обувью. Длина 70 шагов, ширина 40, набит обувью мертвых. Обувь до потолка <...> десятки тысяч пар детской обуви. Сандалии, туфельки, ботиночки с десятилетних, с годовалых...» 

Здесь же Симонов познакомился с одним из немногих оставшихся в живых заключенных, полусумасшедшим стариком-евреем, считавшим себя главой французского правительства. «Знаете, кто это ходит? Это Леон Блюм». Смотрю на него. Старый, сгорбленный, носит доски, ногти сорваны. <...> — Вы Блюм? — Да. — Как вы сюда попали? — Вместе со всеми. <...> — Я решил разделить судьбу своего народа. Он был уже очень слаб. Прибыл с партией французов, имел звезду желто-красную с буквой «Ф» в центре и номер под звездой. Страшно изможденный, сгорбленный. Доски тяжелые, вырываются из рук, пальцы все в крови. Я ему отдал свою еду и сказал, чтобы он спрятал, чтобы мне не попало самому, но он тотчас зашел за доски и жадно, дрожа, ел. Дня три я его не видел, а через неделю, когда спросил о нем у другого еврея, тот говорит: «Там, где и я скоро буду». — Где? — Он показал пальцем на небо...» Только потом Симонов узнал, что настоящий Блюм содержался в Бухенвальде, в 45-м был освобожден союзниками и вошел в правительство де Голля. Обману старика писатель не удивился. Многие сходили с ума. 

Фото: ТАССВпрочем, в военные годы такие истории оставались лишь на страницах дневников. В печать попадали примеры стойкости людей, вера, что не все пропало, их воинское умение, постепенно возникающая способность ненавидеть врага. «Разумеется, в моих дневниках того времени картина шире, но это самоограничение было сознательным, и я в нем ни секунды не раскаиваюсь, — признавался он годы спустя в дружеской переписке. — Примеры стойкости, героизма, твердости, воинского умения были необходимы тогда в газетах, как хлеб».

Больше, чем хлебом — то ли молитвой, то ли древним заговором звучало знаменитое «Жди меня», опубликованное в «Правде» в январе 42-го. С коротким посвящением «В.С.». Именно это стихотворное послание любимой принесло отважному военкору всенародную славу. Его переписывали от руки, посылали из тыла на фронт, с фронта в тыл. Раненые повторяли, как суггестивное заклятие, в госпиталях: «Жди меня, и я вернусь, / Всем смертям назло». Это отвлекало от боли, вселяло надежду, рассеивало страхи...

После войны 

Многие годы спустя дочь Симонова и Серовой, Мария, станет рассказывать о том, что стихотворение было написано в один присест на даче у Льва Кассиля, после того как поэт едва спасся от смерти под Ельней. Публиковать его изначально автор не собирался, но потом сдался под напором редакторов и друзей, а в 43-м вышел одноименный фильм, еще больше упрочивший славу Серовой. 

Когда закончилась война, Симонову только исполнилось тридцать. Его ждали должности главредов в «Новом мире», а затем и в «Литгазете», поездки в Париж к Бунину и Зайцеву, дача в Переделкино, роскошная квартира, тяжелый развод, сплетни, пересуды, новая женитьба, премии, награды, ответственные посты.

Сделавший блестящую карьеру, он никогда не забывал о войне. «Если говорить о той общественной деятельности, которой я занимаюсь, то <...> я решил <...> писать и говорить правду о войне; <...> чтобы роль рядового участника войны, вынесшего на своем горбу ее главную тяжесть, предстала перед последующими поколениями и во всем ее подлинном трагизме, и во всем ее подлинном героизме». 

«...Знаете ли вы в полной мере, чем для нас, молодых солдаток, было ваше «Жди меня»? — спрашивала Симонова одна из бывших фронтовичек в 70-е. — Ведь в Бога мы не верили, молиться не умели, а была такая необходимость взывать к кому-то: «Убереги, не дай погибнуть».

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий

Комментарии (1)

  • alt

    Vitmiass 03.02.2015 17:00:35

    Однако - "Год Литературы". И "Культура" радует всех своих читателей и особенно ветеранов ВОВ, циклом статей о таком великом - не побоюсь этого слова Авторе!!!
    Главное чтобы эти материалы, увидела молодежь, Школьники. Что бы они знали правду о Великой отечественной из первых уст!!!
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть