28 декабря 2012 года – 10 января 2013 года № 49 (7848) Издается с 1929 года

С нами год

«Именно противу либерализма во всех его разнообразных проявлениях должен был бы бороться <...> истинно-русский и вместе с тем вполне современный орган печати. Плоды 25-летнего либерального развинчивания России по европейским образцам, плоды с одной стороны ужасные, а с другой — столь презренные, у нас перед глазами. Противу этого узаконенного, так сказать, безначалия, противу европейского нашего пустословия, противу отвратительного господства необдуманных и затверженных фраз и противу ежеминутных посягательств на все, что только есть в России святого и священного, должен бороться орган свежий, неподкупный...» Константин ЛЕОНТЬЕВ, 1882 год

Елена ЯМПОЛЬСКАЯ, главный редактор газеты «Культура»

Завершается 2012-й. Для кого-то он был счастливым, для кого-то — драматичным, для многих — ни то, ни се, обыкновенным. А для «Культуры» — судьбоносным.

Газета, бесславно закрывшаяся в октябре 2011-го, начала свое возрождение не с нуля, нет. С глубоко отрицательных величин.

Новый макет, новый дизайн, новый шрифт, бумага, типография...

Закупка техники, ремонт здания, возвращение долгов, оставленных прежним руководством.

Смена концепции — полная и радикальная. Смена команды — процентов на 95.

Освящение редакции. Для тех, кто понимает, это, пожалуй, самое главное.

Увеличение тиража в три раза. Новые торговые сети. Автоматы в метро. Распространение по регионам. Печать в Питере.

Совместный проект с фирмой «Мелодия» — уникальные диски в подарок. В уходящем году их было четыре. В наступающем, даст Бог, осилим не меньше.

Дел было невпроворот. Год показался долгим, очень долгим. И у тех, кого вы видите на общередакционной фотографии, довольно-таки утомленный вид. А впереди — громадье планов, ждущих реализации: стратегическая планерка на 2013-й длилась у нас восемь с половиной часов...

Сегодня вы держите в руках заключительный в нынешнем году — 49-й — номер и, надеюсь, обратили внимание на первую полосу.

Выпуская в свет обновленную газету, мы не скрывали, что считаем все явления нашей жизни частью культуры либо признаком ее отсутствия. И что на наш, вполне просвещенный, искусствоведческий взгляд, безопасность российских граждан, их душевное и физическое здоровье важнее отдельных премьер и выставок. Именно поэтому мы глубоко разочаровали тех, кто привык воспринимать «Культуру» как набор дежурных рецензий. Именно поэтому у нас растет тираж, и амбициозная задача — стать общенациональным изданием — сегодня не выглядит фантастикой.

Ситуация на российских дорогах, опасности ювенальной юстиции, догхантерство — причины и следствия, психическое состояние общества... — всё это мы широко и горячо обсуждали. С единственной целью — хотя бы чуть-чуть, на несколько миллиметров сдвинуть нашу жизнь к лучшему.

Газета «Культура» существует не ради удовлетворения собственного тщеславия в маленькой распальцованной тусовке — как это свойственно «элитарным» изданиям. И не ради коммерции на жареных фактах. Наши стремления четко и доступно изображены сегодня на первой полосе: благополучные семьи, активно работающее современное производство, сильная армия, грамотная национальная политика, забота о стариках, уважение к чужой жизни, взаимная доброжелательность, вера, надежда, любовь... Я уверена, что от СМИ в этих вопросах зависит очень многое. Гораздо больше, чем мы привыкли думать за последние годы.

2012-й показался долгим и трудным, потому что мы упорно плыли против течения. Решили делать самую красивую газету в стране — невзирая на предсказания о скорой кончине бумажной прессы. Новые недоучки, потомки персонажа известной кинокартины, заклинают: «Скоро ничего не останется — одно сплошное телевидение... То есть, один сплошной интернет». Что ж, посмотрим.

Мы двигались против течения, когда однозначно и твердо, без всяких «нашим-вашим» высказались по поводу Pussy Riot. Понятно, что газету затем несли по всем болотным кочкам.

Когда делали номер, посвященный 60-летию Путина. Кочек, разумеется, меньше не стало.

Когда весь год, из номера в номер, вели летопись Отечественной войны 1812 года — никто, кроме нас, этим не занимался.

Когда посвятили разворот Гуле Королевой — поразительно талантливую 20-летнюю девочку, настоящую героиню, в круглую годовщину ее гибели больше никто не вспомнил...

Именно мы потребовали найти и, наконец, достойно захоронить каким-то образом утерянный в Орле прах генерала Ермолова. «Культура» сделает всё от нас зависящее, чтобы этот скверный анекдот был исчерпан.

Мы плывем против течения, потому что течение сегодняшней печатной прессы нам, по преимуществу, не нравится.

Поверьте, мы не радуемся, что работаем в свободном, практически бесконкурентном пространстве. История, религия, народные промыслы, люди большой страны, объединение постсоветского пространства — всего этого в российских СМИ могло бы быть гораздо больше.

2012-й заканчивается. Подводя итоги, можно сказать одно: мы делали газету с любовью. Каждый номер. И многие из вас с нами год.

С нами God.

С нами Бог. Мы в это верим. А иначе и работать незачем.

На «Культуру» настучали

Григорий РЕЗАНОВ, обозреватель «Культуры»

«Щит и меч» — так называлась моя колонка ко Дню чекиста, опубликованная в позапрошлом, 47-м номере нашей газеты.

Реакция оказалась незамедлительной. Первой донос на «Культуру» (а как еще этот графоманский всхлип назвать?) настрочила министру Владимиру Мединскому некая Варвара Турова, опубликовав свое послание на страницах журнала «Сноб». В разделе издания «про меня, где и как работала» девушка пишет: «Музыкант, актриса, совладелец клуба и театра «Мастерская» и бара и кафе «Леди Джейн».

Не знаком с музыкальным и актерским творчеством Варвары, о ее театре тоже не слышал, впрочем, как и о предприятии общепита, которым владеет гражданка Турова. Единственное знакомое в этом списке — «Леди Джейн» — хорошая песня The Rolling Stones, как и сама группа.

Полностью содержание письма приводить не буду — газетной площади жалко, да и не заслуживает любопытная Варвара такого внимания. Вот кусочек из него:

«В газете «Культура» опубликована колонка «Щит и меч», посвященная «Дню чекиста» и призывающая вернуть на Лубянскую площадь памятник Феликсу Дзержинскому.

Мне хотелось бы привлечь ваше внимание к этой колонке и к этой идее. Нет, господин министр, мне понятно, что эта колонка появилась в газете, имеющей подзаголовок «духовное пространство русской Евразии» с вашего (возможно, не личного, но уж точно, скажем, государственного) ведома. Мне понятно, что мое письмо вам — сентиментальный возглас, не имеющий никаких реальных перспектив».

Первое — заметка появилась отнюдь не «с ведома» уважаемого Владимира Мединского. И не с государственного ведома тоже. Это моя личная точка зрения. На то она и авторская колонка. Под заказ работают те, кто выводит людей на Болотную, проспект Сахарова, в последнем случае — на Лубянку. Кстати, «выводка» с каждым разом все меньше, если заметили. Народу надоели утопические призывы непонятно к чему. Достали!

Далее музыкант-актриса-совладелец клуба и театра-бара и кафе (так и хочется добавить в этот список слова Маршака «владелец заводов, газет, пароходов») пытается объяснить министру (намекая, что он эти имена не знает), кто такие Пастернак, Мандельштам, Шостакович, Хармс, Бродский. Ну, и так далее… Уже в конце довольно длинной кляузы слова:

«Я пишу вам, господин министр, потому что я наивная, и мне кажется, вдруг вам передадут это письмо, и вдруг вы выступите с, так сказать, личным высказыванием. Вдруг вы бы сказали: «Этот текст — позор, этот текст — недопустим, мне жалко, мне стыдно, что такое возможно»?»

Поразительно: так называемые борцы с тоталитарным режимом берут на вооружение приемы «негодяев» из 37-го и сигнализируют, куда следует. В данном случае — министру культуры. Чем же они отличаются от осведомителей, которых считают виновными в гибели миллионов?

В заключительных строках читается мольба примерно наказать газету «Культура»: «Вдруг вы живой человек, господин министр? Заранее благодарю, Варвара Турова, музыкант». Автору доноса хватило ума в подписи не перечислять все сферы деятельности...

Письмом «музыканта» дело не ограничилось. Подхватили и понесли, точнее, понеслось. «Грани.ру» выставили фрагменты колонки (кстати, спасибо всем за рекламу). Естественно, посыпались комментарии от аудитории, на которую рассчитан этот ресурс. Грамматику и пунктуацию сохраняю:

eugenn: Тут трудно что либо комментировать...Так и хочется сказать..Резанов!Чтоб ты сдох!!!

nachorg: Гнобили-то вас, русских, всякие Дзержинские. Мало вам?

идрис асаев (facebook.com): «Боятся. И правильно делают». Раб Сталина Недорезанов свою грязную ручонку приложил.

redguy49: Очень, очень хочется повидаться с т. Резановым...

alex_siglan: А вот что касается Резанова, — так он не менее вас имеет право писать то, что хочет. Так найди же слова достойные, убеди его в своей правоте без мерзких слов. Один тип здесь пишет: «Очень, очень хочется повидаться с т. Резановым...» Ну-ну, я тоже хочу посмотреть, как вы «повидаетесь», — как бы от вас перья и клочья не полетели.

Дальше колонку на своем сайте выставило питерское «Эхо Москвы». Два мнения:

Людмила: Ммда... На их улице праздник. Это точно. И не только сегодня.

Прохожий: Можно с чем то не согласиться. Но есть главное. Это добрые мысли автора статьи. Как раз этого очень не хватает при обсуждении любой темы. Эти нескончаемые «поединки» на ТВ с пеной у рта, безумными глазами и «вселенским» враньем диагноз абсурдного мира в котором мы все живем. Но разумные люди остались.<…>Честные люди никому не нужны сейчас... Зато нужны миллиардеры!... Я вас понимаю и чувствую вашу боль!... Успехов вам!

Ну, и конечно, «ЖЖ». Здесь особо изощрялись непризнанные «акулы пера»:

Meursault_vs: Понятно, что это ЦУ путина. Но они рискуют.

Davydovdv: такое могла только полная мразь написать. если восстановят то придется дзержинского еще раз убирать вместе с его последователями-сразу в печь.

Paganinisetter: «Культура» — это где блистает Ямпольская? Давно любуюсь этим изданием:) Текст офигенный, марку держат.

Evgknyaginin: Когда я слышу слово «Культура», то хватаюсь за пистолет.

Doctorbolik: Рано или поздно вылез бы не этот, так другой гебешный холуй с этим предложением. Поздравляю россиян! Интересно, сохранился ли на этой планете еще какой-нибудь народ с такими глубоко укоренившимся рабским менталитетом?

Cybernatic_cat: Желаю этой твари, чтобы его дети издохли в муках. Ну, и ему самому чего-нить приятного и неизлечимого, типа онкологии.

Master_ly: С чего бы эта тварь пасть разинула? Команда была «пробить на мнение»?..

Мне интересно вот что: какое право имеют эти люди-тени под невыговариваемыми «никами» (кличками по-русски), трусливо прячущие свои лица под «юзерпиками», говорить о репрессиях, демократии и свободе слова? Они-то сами категорически не выносят другого мнения, и пример тому — реакция на колонку «Щит и меч».

Нет, ребята, нельзя вас к власти подпускать. Вы дадите фору любому Пол Поту и Пиночету. Всю Россию кровью зальете, — Ежову и Берии, вместе взятым, не снилось. И не надо обижаться и кричать о нарушении прав человека, когда кому-то врежут по башке омоновским «демократизатором» — в ответ на кусок асфальта, брошенный в полицейского на очередной Болотной. Не держите за пазухой камень, даже Соловецкий. Будьте человеками — тогда и права ваши не будут нарушаться.

Кто, если не он?

Михаил ТЮРЕНКОВ

Уходящий год запомнится значительным числом назначений, которые осуществил Владимир Путин. Но одна кадровая рокировка наверняка войдет в учебники. Речь о судьбе долгожителя российской политической системы — новоназначенного министра обороны РФ Сергея Шойгу, вот уже третье десятилетие работающего во всех составах российского правительства.

Главная причина популярности генерала Шойгу — в его деловых качествах, а также отсутствии в образе этого человека нарочитой политизированности. Первые отмечают даже последовательные критики нынешней власти: так, член фракции КПРФ — председатель думского Комитета по обороне адмирал Владимир Комоедов в комментарии нашей газете отмечал, что «военные хорошо знают своего нового руководителя как человека дела».

Неполные два месяца, прошедшие с того момента, как Сергей Кужугетович возглавил Минобороны, — пожалуй, самые насыщенные в новейшей истории одного из ключевых российских министерств. Перед вернувшимся в правительство в начале ноября Шойгу встала непростая задача — устранение того колоссального урона, который за последнее время был нанесен имиджу оборонного ведомства. И новый министр взялся за дело именно так, как от него ожидали.

Понимаю, что масштаб фигур несопоставим, но сегодня получается, что Шойгу — это «Сердюков наоборот». Бывший министр откровенно недолюбливал кадровых офицеров («зеленых человечков»), нынешний проявляет особое внимание к ветеранам армии и флота. Сердюков публично материл десантников, заставляя их снести построенный на территории Рязанского училища ВДВ храм, Шойгу — лично посещает патриарха Кирилла (более того, сейчас вновь активно обсуждается «подвисший» при прежнем руководстве Минобороны вопрос воссоздания института военного духовенства). Прошлый министр исключил из участия в Параде Победы 9 Мая суворовцев и нахимовцев, новоназначенный — одним из первых решений — возвращает. И подобные примеры можно приводить еще долго.

Сергей Шойгу, вошедший в состав первого российского кабинета министров в период, когда крупнейшая геополитическая катастрофа XX века еще только приближалась, лишь на неполные полгода покидал правительственные стены. Жители Подмосковья будут поминать добрым словом краткое, но весьма насыщенное «генерал-губернаторство» Сергея Кужугетовича. Однако в должности министра обороны Шойгу оказался нужнее. Наверное, после всего, что случилось с Минобороны за последние годы, возглавить его мог только человек с безупречной репутацией. Причем безупречной не только в армии. Сегодня среди высокопоставленных людей в погонах таких немного.

Союз обетованный

Нильс ИОГАНСЕН, Михаил ТЮРЕНКОВ

В самый канун Нового года, 30 декабря, многие с болью в сердце вспомнят круглую дату — 90-летие образования СССР. Но готовы ли мы сегодня признать, что сами же и похоронили эту страну?

Буквально в течение последних нескольких лет в народном сознании произошел серьезный сдвиг. Мы практически перестали ругать свое прошлое. Ушедший Советский Союз постепенно становится подобием временно утраченной «обетованной земли», куда так хочется поскорее вернуться. Телевидение все чаще заказывает сериалы «из прошлой жизни», по радио звучат старые мотивы, а молодые исполнители их старательно перепевают. На автомобилях встречаются аэрографии с танками Т-34, первым спутником, гербом Советского Союза, пятиугольником «Знака качества» и даже олимпийским Мишкой.

В почете раритеты — собрания сочинений «классиков» марксизма-ленинизма, бюсты и портреты вождей, значки «Победитель социалистического соревнования». В ряде компаний вновь возрождаются доски почета, лучшие работники, помимо денежных премий, получают кумачовые вымпелы передовиков теперь уже капиталистического труда. Странно, если вспомнить, что каких-то двадцать лет назад все советское старались смешать с грязью. Правда, народ всего лишь шел на поводу у очередной — антисоветской — пропаганды. Но именно наше бездействие, наше безразличие и нерешительность стали главными причинами «крупнейшей геополитической катастрофы XX века».

Послевоенные поколения советских граждан привыкли к качественному бесплатному образованию, государственной медицине — получше или похуже, как повезет, халявным услугам ЖКХ, пионерлагерям, детским садам, домам отдыха и пансионатам, гарантированным пенсиям и так далее. Более того, в стране до неимоверных размеров разросся контингент тех граждан, которые вовсе не желали работать. В особенности это касалось так называемой интеллигенции. Писатели и поэты, которых никто не читает, композиторы и исполнители, не востребованные публикой, ученые-теоретики, принципиально не занимающиеся ничем прикладным. Число образованных бездельников росло в геометрической прогрессии. Всех их нужно было кормить, одевать-обувать, селить в комфортабельные квартиры. И страна это делала.

Известная пословица «Мы делаем вид, что работаем, а государство делает вид, что платит нам зарплату» справедлива лишь отчасти. Причем, в основном, в первой своей составляющей. Да, плановая экономика не во всем была идеальной. Да, в стране был дефицит товаров первой необходимости. Да, качество ширпотреба оставляло желать лучшего. Но все это вполне поддавалось корректировке без подрыва основ самого государства.

Напомним, что 90 лет назад, на заре строительства новой империи большевистская власть уже вовсю практиковала Новую экономическую политику. Понятно, что привлечение умеренных иностранных инвестиций, разрешение малого предпринимательства — при сохранении жесткой государственной идеологии — тогда применили лишь для временной передышки. Дальнейшая история всем известна — индустриализация, Великая Отечественная война и послевоенное восстановление, в ходе которых широкие экономические, а уж тем более — политические, свободы были просто невозможны. Но они вполне могли появиться в последующие годы, если бы государство хотя бы немного скорректировало идеологию в пользу консервативно-имперской. Отказавшись от марксистского догматизма, Советский Союз вполне мог оставаться самим собой — законным наследником всех предшествующих исторических эпох Государства Российского.

Однако эта возможность была разменена на хрущевскую «оттепель», в ходе которой выросло поколение людей, не знавших «тревожной молодости» первых пятилеток и в большинстве своем не нюхавших пороха Великой Отечественной. Именно эти люди, оказавшиеся на руководящих постах как в партии, так и в других сферах, отказались от амбиций своих родителей и в буквальном смысле слова «проживали» страну.

Те, кто сегодня ностальгирует по советскому прошлому, в основном, вспоминают только блага великой эпохи: социальную халяву, хорошие песни и фильмы. Сейчас им приходится платить за все, их безнаказанно разводят на деньги и калечат врачи, обирают коммунальщики, гаишники, чиновники, судьи и просто мошенники всех мастей. Поэтому очень хочется вернуться туда, где всего этого ужаса не было. И где можно было практически не работать.

В России принято ругать власти. Особенно постфактум. Ошибки руководства СССР неоднократно описаны, они очевидны и общеизвестны. Но сваливать все на партийную номенклатуру, чиновников и хозяйственников, по меньшей мере, нечестно, они — такая же часть народа, как и мы с вами. И, к сожалению, в нашем обществе при всей его «ностальгии по красному», до сих пор не наблюдается переосмысления событий 20-летней давности. Ведь признаться себе, что был неправ, трудно любому человеку.

Быть может, именно сейчас, под Новый год, на очередном рубеже времени, стоит проанализировать прошлое и понять, в каком направлении нужно двигаться. И не решать классическую задачу интеллигенции «как нам спасти Россию», а подумать, чем каждый из нас лично может помочь своей стране. Пусть и по минимуму.

Вкус подставил щеку

Александр ПАНОВ

За новогодним столом эстеты могут отметить столетний юбилей события, радикально изменившего историю литературы и искусства России.

18 декабря 1912 года, то есть как раз 31 декабря по новому стилю, тиражом в 600 экземпляров на серой бумаге, без изысков в макете, с обложкой из холстины вышла из печати небольшая книжечка, которая стоит многих томов. Она называется «Пощечина общественному вкусу. В защиту свободного искусства» — сборник русских футуристов-будетлян. (Слово «будетляне» придумал Велимир Хлебников, на свой лад переведя с итальянского «футуризм».)

Книгу открывал воистину исторический манифест, подписанный Давидом Бурлюком, Владимиром Маяковским, Велимиром (тогда еще Виктором) Хлебниковым и Алексеем (в списке «подписантов» он значится Александром) Крученых.

Даже не слишком интересующиеся историей авангарда знают выражение «бросить Пушкина с Парохода современности». Это — вырванная из контекста, обессмысленная и усеченная броская цитата из того самого манифеста. Кроме Пушкина, в нем предлагалось кинуть за борт Достоевского, Толстого «и проч. и проч.». Досталось также современным литераторам, даже Горькому, Блоку и Бунину.

Но метафорическое требование не было просто юношеским эпатажем. В конце концов, хоть Маяковскому тогда было всего девятнадцать лет, инициатору издания Давиду Бурлюку уже исполнилось тридцать, и друзья величали его «папашей». Смысл фразы позже объяснит Крученых. Именно ему принадлежит другой хлесткий афоризм манифеста: «Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней». Это прямой отсыл к тютчевскому поэтическому некрологу Пушкину — «Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет». Последняя любовь — новое поколение литераторов и художников, назвавших себя «лицом времени» и получавших лавину плевков от современников. Они не хотели любви, им требовалось лишь понимание.

В своих мемуарах поэт Вадим Шершеневич рассказывает, как, возвращаясь под утро из ресторана, увидел Маяковского, стоявшего перед памятником Пушкину. Он смотрел в бронзовые глаза Александра Сергеевича, будто бы пытаясь понять его и поспорить с поэтом. Так что не так все просто. Отрицание классики для будетлян было формой диалога, а не нигилистического перечеркивания всего.

«Пощечина» вызвала скандал даже среди единомышленников и соавторов по сборнику. Василий Кандинский выразил публичный протест — про манифест он ничего не знал. Другой участник, как сказали бы мы сейчас, «проекта» — Бенедикт Лившиц, — увидев сборник уже после выхода, тут же заявил, что текст манифеста для него неприемлем: «Я спал с Пушкиным под подушкой — да я ли один?»

Хотя смысл манифеста был куда важнее надругательства над классиками и современниками — его авторы требовали «чтить права поэтов» и выступали за торжество «Самоценного (самовитого) Слова». Содержание сборника — сегодня классика. В нем были опубликованы стихи Маяковского и Хлебникова, которые ныне проходят в школе, две необычайно глубокие статьи Бурлюка об искусстве — «Кубизм» и «Фактура», первые опыты «заумной» поэзии Крученых, мистический текст Хлебникова «Взор на 1917 год», где он предсказал революционные события.

Но отзывы в газетах и журналах были самые гневные: «поэзия свихнувшихся мозгов», «шайка буйных помешанных», «вымученный бред претенциозно бездарных людей». Однако весь тираж «Пощечины» был распродан в кратчайший срок. О будетлянах заговорили. Началась новая эпоха в русской культуре.

Уже через два месяца после появления сборника, в феврале 1913 года, футуристы выпустили листовку «Пощечина общественному вкусу» с обновленным текстом манифеста и своими сочинениями, выступавшими аккомпанементом к фрагментам из произведений классиков. Листовка распространялась бесплатно — например, в вегетарианских столовых вместе с прокламациями толстовцев.

Путевка в жизнь

Татьяна УЛАНОВА, Дзержинск, Московская область

85 лет назад в подмосковной Угреше была создана Трудовая коммуна № 2, в 1936 году названная именем Ф.Э. Дзержинского. Теперь это город Дзержинский, где на улице Дзержинской рядом с памятником основателю ВЧК живет 90-летний воспитанник коммуны Иван Филиппович Токаренко. Сегодня, когда в России число беспризорников составляет несколько миллионов, а государство не уверено, сможет ли воспитать отечественных сирот без помощи иностранцев, опыт трудовых коммун стоило бы изучить. Спецкор «Культуры» отправилась к Ивану Токаренко.

Война, революция, голод, разруха... И как печальный итог — захлестнувшая страну детская беспризорность. В 1921 году создается межведомственная Комиссия по улучшению жизни детей под руководством Дзержинского — так называемая «детская комиссия», или ДЧК. «Я хочу бросить некоторую часть сил ВЧК на борьбу с беспризорностью. Наш аппарат — один из наиболее четко работающих. С ним считаются, его побаиваются», — объявляет тогда Феликс Эдмундович. В 1923-м Крупская обнародует печальную статистику — в стране около 7 млн беспризорников, из которых только 800 тысяч находятся в детдомах и колониях. Через год на высоком уровне проводятся конференция, съезды, совещание по борьбе с беспризорностью. Тогда же, в 1924-м, по инициативе председателя ВЧК организовывается первая трудовая коммуна — в подмосковном Болшеве. Но только в 1927-м сирых и обездоленных начинают в массовом порядке «отлавливать» и помещать в спецучреждения. Ликвидация беспризорности теперь имеет статус едва ли не боевого задания — к весне 1929-го позорное для государства явление планируется искоренить. В документах подчеркивается: оно представляет собой «резкий контраст с повышающимся экономическим благосостоянием страны и растущим ее культурным уровнем».

От Димитрия Донского до Николая Второго

Николо-Угрешская обитель была основана в 1380 году святым благоверным великим князем Димитрием Донским после победы на Куликовом поле. В том самом месте, где перед битвой с татарами ему явился Николай Чудотворец. Немало испытаний выпало на долю монастыря. В 20-30-е годы прошлого века церкви были разорены, приспособлены под административные и жилые помещения. Восстановление началось только в 1990-м — благодаря тогдашнему Патриарху Алексию II. Сейчас это ставропигиальный мужской монастырь, на территории которого действуют несколько храмов, открыта духовная семинария и организован музей последнего российского императора.

В 1927 году практически одновременно были организованы две крупные коммуны — под Харьковом и в Угреше, куда перевели подростков Звенигородской колонии, созданной в Саввино-Сторожевской обители. В это время на территории Николо-Угрешского монастыря еще функционировал Детский городок, включавший в себя четыре детдома на 950 малышей. Теперь обители предстояло стать «штаб-квартирой» Трудовой коммуны № 2. По данным исследователей, в 1931 году из 1200 воспитанников только 250 не были судимы. А всего через коммуну прошли 4500 советских граждан, в том числе пожилых.

Полностью коммуна в Угреше сформировалась в начале 1928 года. А уже в июне сюда приехали писатель Максим Горький и журналист Михаил Кольцов, чтобы вскоре опубликовать свои очерки — «По Союзу Советов» и «В монастыре».

«Орда, занявшая каменные громады Николо-Угрешского монастыря, работает, как на заправской фабрике... В старых стенах прорубили широкие окна. Сюда вторглись снопы света, лязг и свист металла, гудение моторов, скороговорка ручных молотков... Разве не странно, должно быть, видеть Горькому, человеку предреволюционного поколения, эти сотни молодых проворных рук, забывающих дорогу в карманы прохожих и ловко мастерящих предметы необычного вида», — красноречиво повествовал Михаил Ефимович.

Алексей Максимович, даром, что крупный писатель, на эпитеты и метафоры был скуп: «Я видел 1300 беспризорных в Николо-Угрешском монастыре... Часть мальчиков занята производством обуви для себя, другая делала койки, иные мальчики работали на кухне и в хлебопекарне, большинство деятельно помогало каменщикам и плотникам... Подавали материал, убирали мусор, устраивали клумбы для цветов, в монастырском парке рыли канавы, стараясь найти скважину, через которую уходили воды пруда... С полсотни мальчуганов работает в скульптурной мастерской... Мальчики делают пепельницы, лепят различные фигурки, портреты Льва Толстого, все это ярко раскрашивается и уже находит сбыт в кооперативной лавке колонии».

Вани Токаренко среди этих мальчиков не было. В угрешскую коммуну он попал только в середине 30-х. Подростком. Попал, как и все, не от хорошей жизни. Но остался благодарным «железному Феликсу» и воспитателям на долгие годы.

Он родился в 1922-м. В белгородской деревне, в семье крестьян, которые жили как все, — не хуже и не лучше. Вели хозяйство. Рожали детей — из пятерых выжили четверо, девочка и три мальчика. И все бы ничего, если бы не охватил страну массовый голод, не умер от болезней, недоедания и тяжелой работы глава семьи и не нужно было бы бедной матери денно и нощно думать о том, как прокормить четыре рта...

— Бежали тогда из деревень, бежали, — вздыхает Иван Филиппович. — На Кубани уже было не так голодно, жизнь потихоньку налаживалась, и мать решила перебраться туда, вроде бы к родственникам. Бросила дом, хозяйство, схватила нас всех, и мы поехали. Добрались до какой-то станицы — мать хотела там в колхоз устроиться, спрашиваем: «Где же нам жить?» «Да занимайте любой дом!» — говорят. Многие хаты стояли пустые. Кто с голоду поумирал, кто на юг подался, кто сел на пароход и отчалил во Францию и Турцию. Уезжали в основном казаки — тогда ведь репрессии страшные были: их ссылали в лагеря, уничтожали. Но и на Кубани у нас жизнь не заладилась. Мать устраивалась то в совхоз, то в колхоз. Сколько получала? Да ничего, по-моему, не платили. Народ, по большей части, с огороду питался. А мы приехали в конце лета — картошку уже сажать поздно. По ночам мать тайком бегала на колхозное поле. Рисковала. Тогда ведь и за колосок могли посадить. В общем, тяжелое положение было — четверых детей не поднять; либо с голоду помирать, либо побираться, такое вот дело. Тут кто-то посоветовал старшему брату Василию уехать в Краснодар. За лучшей жизнью. Сел он на пароход — и мы его потеряли. Только через год — в конце 1933-го или в начале 1934-го — пришло письмо. Вася писал, что вместе с другими беспризорниками попал в Угрешу. Советовал матери «избавиться» и от меня. И по следам брата я отправился в Краснодар.

Так началась у Вани полная приключений жизнь. В большом городе обрел он друзей. Вместе жили, добывали пропитание, путешествовали на крышах поездов. «Поехали в Новороссийск?» — «А давай!..» Не успел Ваня добраться до славного черноморского города, как был схвачен доблестной милицией и определен в детдом. Зиму перекантовался, а летом сбежал. Следующим «пунктом назначения» стал Ростов. И опять — крыша поезда, милиция, зима в детдоме, побег… По тому же сценарию раскручивалась история в Краснодаре…

— Зимой было лучше в детдоме, летом — на свободе, — улыбается коммунар. — Хотя те детские дома не сравнить с нынешними, где кормят, поят, одевают. Тогда это было просто место, куда свозили беспризорников. В чем привезли — в том и живешь. Кормили плохо. Но пережить морозы кое-как можно было. И вот зимовал я, кажется, в Краснодаре, когда прошел слух, что увозят подростков в Трудкоммуну № 2. Набирали только с 14 лет. Поэтому, подумав, я легко прибавил себе год — документов все равно никаких не было.

Беспризорникам выделили пассажирский поезд с хорошими вагонами. Но забиты они были под завязку — подобранные на улицах Краснодара, Ростова, Новороссийска, дети заняли все полки, в том числе для багажа. Такой эшелон прибыл в конце 1935-го на станцию Люберцы. Уже стемнело, когда ребята высыпали из вагонов и по команде сопровождающего выстроились на перроне. «Кто не хочет в коммуну, может сейчас же уходить», — объявил старший. И некоторые ушли. В основном, воришки, жулики — опытные преступники, которые просто боялись жизни «под надзором». 14-летним неоперившимся птенцам бояться было нечего.

— Коммуну хвалили, рассказывали, что жизнь здесь хорошая, свободная, — продолжает Токаренко. — Да и выбирать было не из чего. Из Люберец мы пешком дошли до Панков, а здесь электричка ходила... Помыли нас, переодели и стали разводить по баракам. Один вход, направо-налево — по огромной комнате. На 40 человек каждая. В углу — здоровая квадратная печь. Когда подвозили дрова, специальные женщины подтапливали печки. Здесь же, в двух комнатках жили воспитатели — тоже коммунары, только «со стажем».

— С братом-то встретились?

— Конечно! Ждал он меня. Как привезли «очередную партию», стал узнавать... А поскольку жил в соседнем бараке, тут же и прибежал: «Ну, вот мы вместе!..» Прожили мы неделю или две, освоились. И начали нас спрашивать: «Куда пойдете работать?» Предлагали музыкальную фабрику, инкубаторный завод «Спартак»... Я выбрал фабрику. И года два там работал.

— Какие инструменты делали?

— Фабрика по тем временам считалась крупной. Выпускала балалайки, домры, гитары, баяны. Вон, видите на стене маленькую гитару — это моя работа, несколько лет назад сделал. Из каких-то ящиков, подобранных у магазина. Играть, правда, так и не научился. В 1938-м на месте закрытой фабрики устроили военный завод «Р4». А нас отправили на «Спартак» осваивать новую профессию — токаря. Спустя полгода я уже работал на «Р4», выпускавшем рации. Тогда ведь ничего не было, в войсках — только натянутые провода да наушники. Поэтому наши рации очень ценились. С озера Хасан во время войны с Японией даже благодарность прислали за хорошую связь.

Взрослели в те годы рано. Многие дети начинали работать, не имея за плечами не то что высшего, но подчас даже среднего образования. В Трудовой коммуне № 2 школа была оборудована прямо на территории монастыря. Точнее, в главном — Преображенском — соборе, который для нужд коммуны был превращен в четырехэтажное «здание». На первом, подвальном, этаже разместили кухню, на втором — столовую для коммунаров, третий отдали вольнонаемным, на четвертом устроили школу и вечерний вуз. А под сводами расположились чертежные мастерские.

От монастыря к тому времени уже мало что осталось. Центральный свод еще сохранял кое-какие росписи. Но службы, конечно, давно были прекращены, церковные реликвии изъяты. Приспособили под нужды коммуны и основную колокольню с часами — там, в кружке моделирования, ребята делали броневики.

— Нам выдали специальную форму, по ней раздатчицы в столовой узнавали коммунаров — посторонних здесь не было. Кормили хорошо. На столе всегда лежал хлеб. Мы брали поднос, завтракали. К восьми шли на работу. Четыре часа трудились. Потом обедали. А вечером учились.

В массовом сознании трудовые коммуны — это что-то среднее между колонией и детдомом. С непременными атрибутами: воровством, дебошами, пьянством... Коммунар Токаренко сложившийся стереотип опровергает.

— О, тут с этим строго было! Дисциплина — на высоком уровне. Сухой закон — никакой водки! Воровство запрещено! Правила, в основном, выполнялись беспрекословно, ведь наказание можно было получить от своих же товарищей. Собирались все в большом зале ДК «Вертикаль», рассаживались по «секциям»: справа — работники музыкальной фабрики, в центре — с завода «Спартак», слева — остальные. Нарушителя вызывали на сцену, допрашивали: первый ли раз преступил черту? Если во второй или в третий раз, дело совсем плохо. Председатель объявлял голосование: «Кто за то, чтобы нарушителя дисциплины отправить в детдом или в тюрьму?» За повторные случаи из коммуны выгоняли. И ребята этого боялись. А те, кто по глупости вылетал, потом жалели. Все-таки мы ни в чем не нуждались. Были одеты, обуты, сыты. Учились, работали. Занимались спортом. Играли в футбол. В красивых костюмах участвовали в праздничных демонстрациях на Красной площади. Бесплатно посещали различные кружки. А какая самодеятельность в коммуне была!..

Иван Филиппович показывает крошечную, едва живую, фотографию, на которой он запечатлен с приятелем Федей Ступниковым. И чуть лучше сохранившийся карандашный портрет, выполненный другом, Колей Горловым. Оба коммунара выросли в больших художников, приглашали потом Токаренко на выставки. И с удовольствием вспоминали отрочество в коммуне, давшей им путевку в жизнь.

— С Федей мы жили в бараке. И пришли вместе записываться в студию, которой руководили московские художники. Федя рисовал хорошо — он остался. А я заглянул в соседнюю комнату, где занимался хор Тихомирова, и понял, что петь мне нравится больше. На концерты мы надевали военную форму. Выступали в Москве на радио.

Петь Иван Филиппович любит до сих пор. Часто спать не ложится, не исполнив песни. Услышит по телевизору что-нибудь новое — и просит внука найти в интернете слова. А потом выучит наизусть. И поет супруге.

— Обиды не таили на мать за то, что из дома Вас выпроводила?

— Не-е, что вы! Мы с Васей все понимали правильно. И нам было хорошо в коммуне. И мама была довольна, что дети пристроены.

— И все-таки Вы к ней не вернулись?

— Я жил в Дзержинском, брата Василия позвали в Люблино. Поэтому маму и сестру мы решили взять сюда. Они квартиру получили. Я к ним на трофейном «лесапеде» гонял. А в 1950-м встретил свою будущую жену Зину. Она приехала из Смоленской области, жила в общежитии. Я учился в техникуме и работал токарем на заводе. Но до этого еще вечернюю школу окончил, в коммуне-то успел отучиться только пять лет… Высшего образования, правда, так и не получил. Но после техникума трудился инженером на заводе. Триста человек в подчинении имел. Ученые вызывали к себе советоваться. Меня ценили. И даже после пенсии приглашали работать.

— Закалила Вас коммуна, бойцом воспитала?

— Не то слово! Из нашего брата там людей делали! В Угрешу ведь и из тюрем приходили, а потом академиками становились. Я не преувеличиваю. Военные, ученые, художники, летчики… Все вышли людьми. Да еще какими! Сколько беспризорников тогда спаслось благодаря Дзержинскому.

— И все-таки отношение к нему неоднозначное. В Москве памятник снесли и восстанавливать, кажется, не собираются…

— А у нас новый поставили. Прежний, гипсовый, буря разрушила — отлили из бронзы. Даже город не стали переименовывать. Дискуссии были. Но все жители высказались за то, чтобы имя Дзержинского сохранить. У нас он в почете. Да, в основном, боролся с контрреволюцией. Но ведь власть менялась, сколько врагов было... А детьми все-таки занимались. Не то, что сейчас. В наше время — и беспризорники. Позор!

— Иван Филиппович, а в монастыре-то сейчас бываете? Он у Вас прямо через дорогу...

— А как же! В храм заходим, свечки ставим. Жена говорит, что в душе всегда верила в Бога. Да и я младенцем был крещен. Но в такое уж время выпало жить — религиозного воспитания не получил, Бога не признавал. Что ты! За то, что крестился, и посадить могли. Даже в 50-е годы сыновей наших супруга окрестила тайно. Чтобы меня из партии не выгнали.

В этом году Иван Филиппович и Зинаида Павловна отметили 60-летие совместной жизни. Сыновья выросли, правнуку уже 17… Спрашиваю напоследок: неужели все было так идеально, что ничего плохого из той жизни не вспоминается? «А я не знаю, что и сказать…», — улыбается 90-летний коммунар. Бодрость духа, ясность ума и почти забытое уже понятие порядочности — вот его козыри. И никаких слов больше не нужно...

Яблочка хотца!

Перевоспитанию беспризорников в трудовой коммуне посвящен один из первых звуковых советских фильмов «Путевка в жизнь» режиссера Николая Экка. В больших и маленьких ролях были заняты: Николай Баталов, Михаил Жаров, Георгий Жженов, Рина Зеленая. Главного героя Мустафу «Ферта» доверили сыграть дебютанту-марийцу Йывану Кырле. Закадровый текст читал Василий Качалов. Премьера состоялась 1 июня 1931 года. Успех был оглушительный. Спустя год картина получила приз I Международного кинофестиваля в Венеции, ее показали в 107 странах мира. Но участь актера и поэта Йывана Кырли оказалась печальной. В 1937-м он был арестован как «враг народа», отправлен в лагеря. И в 1943-м умер в рудниках Краснотурьинска. Три года назад благодарные земляки установили в Йошкар-Оле памятник Мустафе-Кырле.

Богатыри выполнили интернациональный долг

Андрей ЩИГОЛЕВ

В прокат вышли «Три богатыря на дальних берегах», долгожданное продолжение «саги» от студии «Мельница».

Старые заговорщики — купец Колыван и Баба-Яга — задумали совершить государственный переворот. Купец метит в князья, а Яге страсть как хочется покрасоваться в парике да кринолине. Переодевшись иностранцем, Колыван отправляется на рынок, где его примечает падкий на все заграничное конь Юлий и тащит в палаты, пред светлые очи князя. Под восторженные комментарии коня Колыван лепит байки про Европу. Правитель от тамошних достижений приходит в восторг и немедля решает ввести на Руси европейские порядки. Баба-Яга отправляет богатырей в заслуженный отпуск — на юг, за тридевять земель. А пока трио наслаждается морем, солнцем и пляжами, в Киеве совершается переворот. Яга дает во дворце балы для нечисти. Народ, как заведено, безмолвствует.

На дальних берегах тоже неспокойно. Отдохнув, богатыри снова берутся вершить справедливость и спасают туземцев от огромной гориллы. В отсутствие мужей порядок в Киеве восстанавливают богатырские жены.

По части сюжетных перипетий, новые «Богатыри» получились, пожалуй, самыми изобретательными. Поиграв в предыдущих сериях сначала с былинами, а затем и с пушкинскими сказками, постоянный сценарист «богатырской пенталогии» Александр Боярский в новой серии дал волю фантазии. Нашлось место и политическим аллюзиям, и пародиям на голливудские блокбастеры (от «Пиратов Карибского моря» до «Кинг-Конга»), и поклонам в сторону советской классики. Задорный винегрет выглядит логичным завершением многолетней франшизы.

Фанатская база сериала не имеет аналогов в российском кино: «богатырскую» сагу с равным удовольствием смотрят и дети, и взрослые. Это единственный отечественный проект, который способен потягаться с американской анимацией при абсолютно несопоставимых бюджетах и сроках производства.

Секрет огромной популярности сказок студии «Мельница» в том, что они вернули российским зрителям национальных героев. А русская сказка оказалась той питательной средой, родной культурной матрицей, в которой уютно уживаются самые разные национальные мифы. Сергей Сельянов копал в этом направлении долго и целенаправленно — можно вспомнить целую галерею национальных героев, которые родились в недрах СТВ. От балабановского «Брата», в котором угадывается Иванушка-дурачок, до экранизаций «Сказа про Федота Стрельца».

Успех «пенталогии» делает ее неуязвимой для любой критики. Богатырей можно упрекать в аляповатости (на фоне высокотехнологичной голливудской продукции наши мультфильмы выглядят почти рукотворным производством), в отсутствии местами сюжетной логики... Все это никак не умаляет «богатырского» достоинства. «Богатырей» любят не за то, что они походят на американский оригинал, а за то, чем они от него отличаются.

Далеко не все современные дети читают былины, и с большой долей вероятности можно утверждать, что новое поколение узнает о русских богатырях именно из мультфильмов «Мельницы». Один только этот факт делает «богатырскую сагу» явлением гораздо более значительным, чем просто успешный сериал.

«Три богатыря на дальних берегах»

Режиссер Константин Феоктистов

Россия, 2012

В прокате с 27 декабря

Екатерина Мечетина: «К ленивым вдохновение не приходит»

Елена ФЕДОРЕНКО

Екатерина Мечетина — пианистка-победительница многих престижных конкурсов — все начинала с опережением: вышла на сцену с сольным выступлением еще дошкольницей, сыграла с симфоническим оркестром в десятилетнем возрасте, рано начала преподавать. Еще она на редкость красива и обаятельна, что сцена подчеркивает. За мастерство музыкального перевоплощения ее любят слушатели. Она их тоже любит: дает по 70 концертов в год в разных уголках России и мира, играет сложные и насыщенные программы классической и современной музыки. Давно получила негласный титул одной из самых интересных исполнительниц произведений Родиона Щедрина.

6 января, в Рождественский сочельник, Екатерина Мечетина выйдет с сольным концертом на сцену Большого зала консерватории.

культура: Для концертов в Большом зале музыканты отбирают программу с особым пристрастием. Что сыграете?

Мечетина: Для меня этот вечер — огромное событие: первый сольный концерт в Большом зале консерватории. В других залах сольные программы играю регулярно. Моя предыдущая сольная программа — из русской музыки: Чайковский, Рахманинов, Мусоргский. На этот раз составила вечер из западной: 32 вариации Бетховена, 24 прелюдии Шопена и соната Листа, которая для меня абсолютная новость, еще с пылу, с жару. Бетховена и Шопена играю давно.

культура: Сразу вспомнила шопеновскую «Балладу» в постановке Владимира Васильева. Он назвал этот номер па-де-труа: Вы у рояля, он — мастер и поэт, и совсем юная девушка — рассказывают историю о промелькнувших годах, надеждах и разочарованиях. Зрители назвали «Балладу» реквиемом Екатерине Максимовой, хотя посвящения нет.

Мечетина: У меня на репетициях комок к горлу подкатывал. Васильев в своем нынешнем возрасте и статусе мэтра погружается в воспоминания о юности, о Кате — своей Музе. Минувшее с его мечтами и ускользнувшей реальностью переплетается с днем сегодняшним. Получается встреча поколений: молодая балерина Даша Хохлова на руках у легендарного танцовщика, которого тревожит безвозвратно потерянное. Много смыслов.

культура: Как родилась «Баллада»?

Мечетина: Абсолютная случайность. Фонд «Триумф» ежегодно проводит концерты лауреатов разных лет в Доме литераторов — в форме сборного гала в лучших российских, даже советских традициях. Пару лет назад решила сыграть «Балладу». Перед выступлением разыгрываюсь в кулисах, а на сцене Васильев собирается репетировать со своей ученицей. Вдруг вижу, что Владимир Викторович замер и внимательно слушает. Подходит: «У меня родилась идея номера, уже представляю хореографию. Найдете время пофантазировать со мной?» Пофантазировать — значит играть для него. У Васильева сразу, просто — на моих глазах, возникают целые миры, он начинает двигаться, и он уже не здесь, не с нами. Этот процесс — уникальный, его невозможно постичь. «Баллада» сложилась за несколько репетиций.

культура: Наивно спрашивать о первых шагах в музыке. Наверняка родители-музыканты, как положено, отвели Вас в музыкальную школу. Но когда Вы поняли, что музыка — это судьба?

Мечетина: Словно родилась с этим. Рояль дома был всегда открыт, я подходила к нему часто, подбирала мелодии, пела, чисто интонировала. Мама — педагог по фортепиано и папа — виолончелист рано распознали, что слух хороший, интерес есть — можно заниматься. Начали целенаправленно играть со мной в музыкальные «угадайки». По их воспоминаниям, к четырем годам я знала около ста мелодий. В Центральную музыкальную школу поступила в шестилетнем возрасте. Когда начинала лениться, родители пугали обычной школой через дорогу: пойдешь туда. До ЦМШ приходилось добираться час, но, тем не менее, перспектива попасть в школу через дорогу казалась крайней степенью падения.

культура: Фортепиано как специальность возникло сразу?

Мечетина: Да, раз уж начали. Лет в одиннадцать появилось огромное желание играть на скрипке. С пианистами такое случается, ведь у них нет занятий на «втором инструменте», как у струнников или духовиков. Попросила маму принести мне скрипочку и стала играть по слуху, папа показал, как держать смычок. Потом сыграла родителям скрипичный концерт Мендельсона, его мы исполняли ансамблем, я аккомпанировала скрипачке. Что-то запомнила, что-то подобрала и не забуду папины круглые глаза: «Не на тот инструмент мы тебя отдали, но уже поздно».

культура: Когда Вам стало понятно, что Вы вундеркинд?

Мечетина: Постфактум, когда выросла. Спасибо взрослым, что меня окружали, за своевременную прививку: успехи не культивировались, я не привыкла считать себя особенной.

культура: Первый серьезный успех помните?

Мечетина: Вкус успеха почувствовала на конкурсе «Премия Моцарта» в Италии. В то время на конкурсы в капиталистические страны советские дети не ездили.

культура: А как же десятилетняя ученица Катя Мечетина туда попала?

Мечетина: Стечение обстоятельств: самый конец 80-х, приоткрываются границы. Мне, правда, с опозданием прислали приглашение на отборочный тур. Родители ответили, что сроки упущены. Итальянцы настаивали — приезжайте без отбора, мы знаем вашу девочку по фильму. Дело в том, что незадолго до конкурса они снимали фильм об учениках ЦМШ, и в картину вошел мой урок.

Мама поехала со мной, это был ее первый выезд за границу. Я-то уже гастролировала. Помню волнение и радость — получила Гран-при и 30 миллионов лир, что равнялось 25 тысячам долларов. Тут началась морока: эти деньги можно потратить исключительно на обучение. Стали думать: ЦМШ — школа бесплатная, поехать в Париж, Нью-Йорк или Лондон даже в голову не пришло. Решили купить рояль — до сих пор я на нем занимаюсь.

культура: Живописцы воспринимают мир через цвет, а Вы, наверное, через звуки? Какие приятны? Что испытывает человек с абсолютным слухом от скрипа ржавой двери, например?

Мечетина: С детства боялась громких звуков. Когда включали пылесос, зажимала уши. Мой детский страх — часы с петухом на фасаде Театра Сергея Образцова. Бабушка повела меня туда, и петушок так ужасно кричал — резким, надтреснутым голосом. Громкие звуки до сих пор вызывают жуткие ощущения: когда приходится садиться в самолет с заведенным двигателем через открытый трап, хочется, как в детстве, зажать уши.

Приятны звуки природы, например, все шумы звенигородских лесов: журчание реки, пение птичек, капли дождя. Такая пасторальная лубочная картинка иногда снится. В юности, когда все ходили с плеерами в ушах, я думала — хорошо бы ко всему, что происходит в жизни, подобрать свой саундтрек. Как в кино — под настроение героя. Предположим, светит солнце — одна музыка, идет снег — иная.

культура: Для пианиста важны отношения с инструментом. Наверное, рояль для Вас — как живой человек?

Мечетина: Нет, я не одушевляю инструмент, даже домашний. А вот на чем играю — важно. И чем дальше, тем важнее. Нас, естественно, учили, что пианист должен моментально приспособиться к любому инструменту. Но ведь к каждому роялю надо привыкать, даже тактильные ощущения разные. На концерт люблю прийти заранее, разыграться, посмотреть, какое будет освещение на сцене: полное или интимный круг света.

культура: Пианист всегда располагается правым ухом к залу. Это влияет на восприятие?

Мечетина: Как Вы догадались задать такой вопрос? Практически никто об этом не думает, но это правда. Мы все правоухие, правосторонние, левое ухо у нас предназначено для оркестра. Я и дома так поставила рояль, чтобы стена — слева, все остальное — справа, пусть свободное пространство и занимает каких-нибудь 2-3 метра. Когда устанавливают рояль обратной стороной к публике (например, при исполнении фортепианных дуэтов), тут же возникает дискомфорт.

культура: В прошлом году вы — ученики Сергея Доренского — устроили своему Мастеру блестящий юбилей в БЗК с музыкальными шутками и экспромтами… Вы действительно одна музыкальная семья?

Мечетина: Денис Мацуев заказал композитору музыку, мы репетировали... Не знаю, как удается Сергею Леонидовичу сплотить нас. У него, простого и открытого человека, много тайн. Вот тайна же — как ему удается из каждого ученика вырастить индивидуальность, непохожую на остальных. Класс Доренского — наше гнездо, мы все крепко сцеплены благодаря профессору, он это поддерживает. Всегда собирает нас вместе на дачные чаепития, домашние праздники – так весело бывает. В его классе хорошо людям доброжелательным, с чувством юмора; зависти и любым подводным течениям дороги нет.

культура: Пианисты ведут себя на сцене по-разному: от чрезмерной аффектации до отрешенности. Вы задумываетесь о позах за роялем?

Мечетина: Я — да. Музыкант на сцене виден насквозь, как на рентгене. Не скроешь настроения, не спрячешь характер. Потому и должно думать обо всем, начиная с того, как выходишь, приветствуешь публику, усаживаешься за инструмент. Супруга Сергея Леонидовича, в прошлом балерина, учила меня кланяться, позже давала свои советы Майя Плисецкая.

культура: Даже самых маститых актеров преследует ужас забыть текст. Вам знаком такой страх?

Мечетина: Конечно, и это неприятная тема. Страх коварен — бороться с ним сложно. Дома никогда не забудешь — сороконожка делает свои шаги неосознанно. А на концерте вдруг донимает мысль о том, куда поставить, например, третий палец, и сразу возникает риск сбоя. Какие-то способы противостоять этому, конечно, есть, но у каждого — свои. Мне надо смотреть не на руки, а перед собой.

культура: Профессия накладывает отпечаток на характер, особенно та, что осваивается с раннего детства. Какие черты выработала в Вас музыка?

Мечетина: Способность моментально собраться. Я не про чемодан, конечно. Если меня просят выручить заболевшего коллегу, могу тут же сконцентрироваться и выйти на сцену. Выносливость — после долгих перелетов не отлеживаться, а сразу идти на репетицию. Вообще я согласна с Чайковским, что вдохновение не приходит к ленивым. Озарение получает тот, кто постоянно работает. Это не значит, что я занимаюсь сутками. Наоборот, считаю, что трех часов в день вполне достаточно, но каждый день — обязательно.

культура: Имеет ли для Вас значение национальность композитора, время, когда он жил? Или достаточно нот?

Мечетина: Конечно, я не игнорирую иные культуры, но с годами все ближе подхожу к русской музыке. Побывав в Ивановке, например, где Рахманинов написал едва ли не 80 процентов своих сочинений, поняла его гораздо глубже.

культура: Больной вопрос для музыкантов — попса. Вы ее терпите?

Мечетина: Отношусь спокойно. Есть множество талантливых сочинений, что составляют золотой фонд популярной музыки. А если слышу вопиюще глупую песню, то перекидываю по интернету своим друзьям-приятелям ссылку как приглашение повеселиться вместе со мной.

культура: Зачем в расцвете исполнительской карьеры начали преподавать?

Мечетина: Однажды мне позвонили из «Новых имен» и попросили заменить опаздывающего педагога — приехать позаниматься с детьми в летней школе в Суздале. На занятия «опаздывал» профессор Александр Мндоянц — он работал на вступительных экзаменах в консерватории. Потом приехал, мы прекрасно пообщались, ведь он меня с детства знает, еще по ЦМШ. Сказал, что у него увеличивается класс и надо бы взять ассистента. Я эту идею быстро подхватила, и с 2009 года я ассистент в консерваторском классе профессора Мндоянца. Мне хорошо в этом статусе.

культура: Когда слушаешь концерты юных дарований, то понимаешь, что для них нет технических преград, но индивидуальностей немного.

Мечетина: Вы ошибаетесь. Меня в гадкоутенковском возрасте упрекали за отсутствие индивидуальности, говорили, что чувствую неглубоко и прочее. Но невозможно маленькой девочке понять, о чем писали взрослые композиторы-мужчины. Именно поэтому детей «натаскивают» на технику, что правильно: позже ее не освоить. Какая индивидуальность, если человек еще не сформировался и ничего не прочувствовал: не влюблялся, не испытал предательства, не пережил потерь? Можно говорить только о врожденном темпераменте. Не надо от ребенка требовать сочинить «Войну и мир», пусть он напишет школьное сочинение.

культура: Выходные как проводите?

Мечетина: Один мой друг, не музыкант, периодически звонит с предложением: давайте на уикенд поедем куда-нибудь за город. Я всегда отвечаю: у нас не бывает выходных. И это правда. Для меня суббота и воскресенье отличаются от иных дней только тем, что на дорогах свободно.

культура: Друзей много?

Мечетина: Нет. Приятелей много. А знакомых — огромное количество, сейчас еще и виртуальных, с которыми обсуждаем разные темы.

культура: Когда на душе тяжело, обращаетесь к музыке?

Мечетина: Да, но не к своей. Вообще, когда на душе плохо — лучше с людьми общаться. Я никогда не сажусь за инструмент просто так, не для работы. У меня слишком серьезное отношение к занятиям. Не ищите отрицательный смысл — работа может приносить огромное удовольствие. Я, кстати, никогда применительно к себе не употребляю слово «творчество». Кажется напыщенным.

культура: А что это — работа, любовь, судьба?

Мечетина: И то, и другое, и третье. Моя жизнь. Я не могу назвать творчеством процесс, когда я что-то учу, отрабатываю, репетирую или приспосабливаюсь к инструменту.

культура: Концерты — разве не творчество?

Мечетина: На сцене случается творчество, но далеко не всегда. Бывают парадоксальные концерты. Концерт вообще — живая пульсирующая кровь. Высшие моменты ощущаешь по тишине, когда замирает дыхание зала. Если в течение вечера возникло хотя бы несколько таких мгновений, значит, концерт прошел не зря.

культура: Если в зале какого-то городка ужасная акустика и такой же инструмент…

Мечетина: … то это не повод туда не приезжать и уж тем более, увидев сложные условия, отменять концерт. Для меня это исключено. Другое дело — когда инструмент неисправен. Сейчас с этим не сталкиваюсь, но в 90-е годы бывало. Например, концерт в воинской части для солдат. Я, второкурсница консерватории, впала в отчаяние — у рояля покрытия клавиш оттопырены и загибаются, как стружка. Офицер успокоил: сейчас ребят позову, они гвоздиками прибьют. Со временем научилась относиться к подобному с юмором.

Случай из прошлого сезона — градообразующее атомное предприятие в Смоленской области, маленький школьный зал человек на двести, на сцене — дореволюционный инструментик, рассыпающийся на глазах, колки выдраны из деки. Опасалась, что развалится. Замечательный получился концерт. Подумала: раз в зале дети, буду меньше играть, а больше с ними разговаривать. Сыграла сюиту из балета «Щелкунчик», поговорили о театре, балете, Чайковском. Конечно, меня никто не тянул за язык — могла сыграть и уйти со сцены, получив свою долю аплодисментов. Но почувствовала в зале голод по общению: в последний раз артисты сюда приезжали двадцать лет назад.

культура: Каковы Ваши обязанности в качестве члена президентского Совета по культуре?

Мечетина: Недавно мы встречались с Владимиром Толстым в рамках межведомственной комиссии по образованию, обсуждали острый вопрос, связанный с реформой детских школ искусств. Подготовлена концепция, и в ней огромное количество плюсов, но есть и минусы. Об этом и говорили. Педагоги рассказывают абсурдные ситуации по аттестации. Педагог по скрипке из Перми рассказала, что аттестация состояла из 50 вопросов, только пять последних относились к музыке, а среди вопросов были такие: с какой стороны надо освещать слесарный станок и с какой — токарный...

Сам Совет — не формальная структура, а широкое поле для консультаций с профессионалами. Я вижу происходящее как заинтересованный человек и изнутри профессии, общаюсь с руководителями учебных заведений, педагогами, учениками: все, что настораживает профессиональное сообщество, аккумулирую в себе. Моя задача — не проходить мимо, не переворачивать страницы газеты или интернета, где говорят о болевых точках, а понять, чем я могу помочь, придумать новые идеи и донести их до руководства. Считаю, что это важно.

культура: Как будете встречать Новый Год?

Мечетина: В рамках здорового образа жизни. Дабы не выпасть из нормального распорядка дня перед концертом. И мне это нравится.