Сергей Афанасьев: с Чеховым не расстанусь никогда

Сергей Афанасьев: с Чеховым не расстанусь никогда

Заслуженный деятель искусств РФ Сергей Афанасьев — режиссер, педагог, профессор Новосибирского государственного театрального института, основатель и художественный руководитель Новосибирского городского театра под руководством С. Афанасьева. Свой коллектив он создал по законам студийного театра, им не изменяет и сегодня. В театре служат люди одной веры, ансамбль, связанный «единой корневой системой». Каждый спектакль — умная и трогательная история. Сергей Афанасьев — автор более 90 спектаклей в Новосибирске, других городах России и за рубежом.

Наш разговор состоялся на XII Международном театральном фестивале «У Троицы», где новосибирцы показали свой легендарный спектакль «Зеленая зона», вошедший в «Золотой фонд театральных постановок России».
Сергей Николаевич удивил своей таинственной, почти мистической связью с Чеховым и рассказал «Культуре» о долгом, почти сорокалетнем, пути своего театра.

— Новосибирск — ваша родина?

— Не совсем, но я сибиряк. Есть между Новосибирском и Омском прекрасное соленое озеро Чаны, о котором почему-то мало кто знает. Там я родился и вырос. Потом окончил Кемеровский институт культуры, отслужил в армии, уехал в Москву, где в Щукинском училище постигал режиссуру у знаменитых педагогов Владимира Александровича Эуфера и Людмилы Владимировны Ставской и был прилежным учеником. Все время стремился вернуться на землю, где я вырос.

— Вас приглашали, и неоднократно, в Москву. Почему отказывались?

— Быть может, из-за врожденной глупости? Если б сейчас мне было лет 25 и поступило бы такое предложение, я бы, конечно, решился. Тогда же не знал и даже не мог себе представить, какой трудный путь выбираю: мне всегда казалось, что я должен быть на родной земле, кто-то же должен там быть. У меня была идея фикс создать в Новосибирске театр, который несет какое-то новое театральное знание и по всем признакам будет столичным — по уровню актеров, спектаклей, режиссуры. Получилось или нет, не знаю.

— Как не знаете? Ваш театр — бренд Новосибирска!

— Довольно быстро мы стали известным театром, но благополучным так, собственно, и не стали. Три с половиной десятилетия кочевали — всего три года назад получили наконец-то свой прекрасный театральный дом в центре города. 

— Театру 38 лет?

— Точка отсчета 20 марта 1988 года — дата первой премьеры. Это был «Вечер французской комедии», три одноактовки. Сделали его на одном столе и стремянке в Доме актера с молодыми артистами.

— Но уже профессионалами?

— Да, и это было принципиально. С ребятами, которые решили, что они оставят свои театры и мы попробуем создать какой-то новый театральный организм. Годом раньше я сделал с актерами Новосибирских театров спектакль по повести Лавренева «Сорок первый», и он получил Гран-при на конкурсе самостоятельных работ СТД. Оттуда и пошло наше движение. Все звучит неинтересно и как-то обыденно, хотя романтики было много.

— На каких традициях строится ваш театр?

— Традиции русского театра принято ассоциировать со Станиславским и его учениками: Вахтанговым, Мейерхольдом, Таировым. Но я выделяю два имени — Станиславский и Вахтангов. Константин Сергеевич — человек, который ничего не изобретал, а просто открыл закон театра, как Ньютон — закон всемирного тяготения. Оба закона существуют независимо от сознания людей. Станиславского многие критикуют — мертвого льва пинать несложно. Его метод и система научили законом пользоваться, и они жизнеспособны до сих пор. Если актер переживает, то зритель будет сопереживать. Вольтова дуга возникнет (и пробежит) между актером на сцене и зрителем в зале — это и есть бесценное и незаменимое свойство русского психологического театра. Вот и все. А Вахтангов сказал: мне маловато того, что предложил Константин Сергеевич, потому что его реализм, переходящий в натурализм, в какой-то момент может стать скучноватым, а я хотел бы театра-праздника. Вот с этим я и иду: глубокая жизненная правда в яркой театральной форме. Одно другого никак не исключает, а только обогащает. Правда становится правдивее и доходчивее, а форма создает тот праздник, катарсис, очищение, которых всегда люди ждали от театра. Этим я и пользуюсь.

— А что за тайна в ваших спектаклях? Они живут невероятно долго, а «Зеленая зона» — просто долгожитель.

— Мы отпраздновали 25-летие «Зеленой зоны». Но есть у нас спектакли и постарше.

— Но ведь спектакли столько не живут...

— Когда-то посмотрел в Вахтанговском театре «Турандот» уже на закате второй редакции. Огромное удовольствие получил от Борисовой и Ланового. Прекрасна по части актерской импровизации была компания слуг: Ульянов, Гриценко, Яковлев, Греков. Спектакль остался живым праздником.
У нас спектакли живут долго – артисты, как и зрители, их очень любят, не хотят от них отказываться. Они до сих пор в топ-листе репертуара, билеты поступают в продажу за два-три месяца и за пару дней их раскупают. «Шутки в глухомани» живут уже 30 лет! А ведь это — незамысловатая деревенская комедия. Меня из-за нее какое-то время называли деревенским режиссером. Что касается «Зеленой зоны», то на премьере в 2001-м она просто обожгла, вынесла мозг. Казалось бы, история от нас отодвигается все дальше и дальше. Послевоенное прошлое, коммуналки в ветхих бараках, но текст, что произносят герои, их отношения – абсолютно сегодняшние.

Не знаю, что это за тайна, но счастлив, что она поселилось в нашем театре. Нет никаких специальных приспособлений, которыми бы я пользовался для того, чтобы продлить спектаклям жизнь. Более того, пытаюсь от них отказаться, но они не даются. Как в шутке о клопах и диване, который вынесли на мороз, чтобы замерзли клопы, но они занесли диван обратно. В конце сезона говорю: «Осенью «Зеленую зону» сниму!», но она оказывается нужной в репертуаре. Этот спектакль является мощным актерским тренингом – такие в нем прекрасные характеры, разноплановые и очень русские — актеры имеют возможность попробовать себя в разных ипостасях характерности и в актерском ансамбле. В этом году снял спектакль «С любимыми не расставайтесь», он шел 20 лет. Блистательная пьеса, тоже абсолютно живая. Я же почувствовал, что, к сожалению, уже устарел язык мой режиссерский, которым я воспользовался когда-то. Он уже стал не так близок и понятен, как два десятилетия назад. 

Сцены из спектакля «Зеленая зона». Фото: Екатерина Кастерина


— Вы начали ставить прозу?

— Не то чтобы начал. Один из первых моих спектаклей — «Щепка» по повести нашего новосибирского автора Владимира Зазубрина, которого в 1927 году расстреляли за эту повесть. Она о первых послереволюционных годах и судьбе начальника расстрельной пятерки, одержимого идеей революции, который каждый день убивал по 120 человек в подвалах тех домов, в которых я какое-то время жил.

Спектакль сильно действовал на зрителей. После «Щепки» я долго не брался за инсценировку прозы. Считаю, что превратить прозу в драматургию, а потом ее превратить в спектакль — это разные работы. Я могу по пьесе поставить спектакль, но не знаю, как из прозы сделать драму — этим законам не учился. Интуитивно и долго выбирал диалоги, выписывал их, придумал какой-то рисунок сценический, но это не было драматургией с точки зрения классического понимания.

Сцена из спектакля «Щепка». Фото из архива театра

— В репертуаре есть и «Анна Каренина».

— Лет пять назад поставил дилогию по роману Льва Толстого. Первая часть называлась «Анна», вторая — «Левин». Две линии противопоставлялись одна другой, но Новосибирск не выдержал шестичасового спектакля, такой формат не зашел. Разделил спектакль на два вечера, субботний и воскресный — все встало на свои места. Господь помог, и оба спектакля о громадной любви получились. Особенно «Левин», где не так много страданий, все-таки больше предвкушения счастья.

— От новосибирцев, и не только, слышала восторженные отзывы о вашем мюзикле «Эффект Золушки».

— Мы с приятелем-соавтором написали мюзикл по мотивам сказки Шарля Перро. Ситуация простая: современные девочки, которые сидят в гаджетах, говорят, что Золушка с ее сказочной любовью — это вообще лохушка, которая позволила себя абъюзить. Официантка в кафе оказалась той самой феей и удивилась: «Вы серьезно? Хотите попробовать?» Девушки соглашаются отправиться в сказочный мир и стародавние времена. Потом много чего случается: принц, конечно, влюбляется и попадает в наши дни. Забавная, веселая музыкальная комедия. Кстати, впервые использовал музыку, написанную искусственным интеллектом.

— Подвергнитесь критике…

— Да пусть клюют! Этим не только я воспользовался, просто не все в этом признаются. На самом деле музыка понятна и доходчива для современного зрителя, а больше ничего и не надо. «Золушка» с маху стала бестселлером, самым продаваемым спектаклем — в выходные играем дважды в день, но билетов все равно не хватает.





Сцены из мюзикла «Эффект Золушки». Фото: Евгений Никитенко

— Кто ваш соавтор?

— Дима Рябов — наш новосибирский скромный талантливый парень, очень хороший писатель и поэт, мы давно сотрудничаем. Инсценировки — дело ответственное и безумно трудное. Есть опасность совершить двойное уничтожение: и пьесу не сделать, и литературный первоисточник погубить. Работа наша строится по-разному. Обычно я разрабатываю фабулу, сюжет и событийный ряд, а Дима пишет диалоги и, если требуется, стихи.

— Что впереди?

— Подготовлено продолжение двух чеховских пьес, и, надеюсь, в сентябре выпустим спектакль. Одна пьеса называется «Тень вишневого сада». Через десять лет — всегда интересно, что будет дальше! — после того, как Лопахин купил и уже вырубил вишневый сад, он возвращается в имение. Приезжает туда и Раневская по совершенно неожиданному и даже странному поводу. 1914 год. Война. На этом многое завязано.
Вторая пьеса называется «Призрак Чайки». Десятилетие смерти Кости Треплева — собираются все: Нина Заречная, ставшая большой актрисой, Аркадина, ей 55 лет — совсем не старуха, в эти годы актриса может себя держать, Тригорин — ему 47, но он уже устал, Медведенко — он давно живет вдали от имения. Уже погибла Маша — утонула. В чеховской пьесе, обращаясь к Тригорину, она говорит: «...если бы Костя ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной минуты». Полина Андреевна на похоронах Маши призналась Дорну, что Маша — его дочь. Теперь Машин сын, подросток Костя, на их воспитании. Что же происходит? Медведенко выстреливает Тригорину в глаз, считая его причиной всех бед. Если бы не он, то не было бы трагедии ни с Ниной, ни с Треплевым и Маша осталась бы жива.

— Как отчаянно смело вы все придумали! 

— Много лет при СТД я вел лаборатории академической режиссуры и драматургии, где занимался с профессионалами, приезжавшими со всей России. Мы разбирали разные пьесы — русские и зарубежные, классические и современные. Да и сейчас читаю публичные лекции по действенному анализу драматургии. Я получаю удовольствие, когда могу раскрыть пьесу так, как никто ее раньше не видел. Для этого нужно не придумать, а открыть то, о чем написал автор, понять, почему случилось так и не могло быть иначе — история становится прозрачной и не вариативной. Что является исходным событием «Чайки»? Что послужило началом? Приезд Аркадиной, постановка спектакля? Нет и нет.

— Любовь, конечно?

— Но не та, о которой вы думаете. Она возникла в результате одного случая — у Нины Заречной оказалась книга Тригорина, которую дал ей Сорин, подсматривавший за ее репетициями с Треплевым. В ночь перед спектаклем Нина прочитала: «если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, приди и возьми ее». Что можно написать гениальнее этой строки про любовь? Если бы ее не потрясла эта фраза, история была бы другой: она сыграла бы спектакль, отношения с Треплевым продолжались бы. Но она приехала на домашний спектакль заряженная вспыхнувшей любовью к Тригорину и непониманием (и даже презрением) к Косте: «В вашей пьесе… нет живых лиц». Она поняла это внезапно, не смогла сдержаться и сказала ему. Спектакль остановлен, Костя убежал, а она выходит, как ни в чем не бывало — «Здравствуйте, Борис Алексеевич», — и плевать она хотела на трагедию Кости.
Когда ты просто рассказываешь эту историю артистам, они «заражаются» моментально. Когда ключик найден, то сюжет становится удивительно живой.

— Вы ставили «Чайку»? 

— Ставил все пьесы Чехова и не по одному разу. Сейчас у меня идет спектакль под названием «Чайки» по пяти пьесам Чехова. Он всю жизнь мечтал написать театральный роман, но так и не написал, не успел. Время его было ограничено. Но он написал пять гениальных пьес, они и являются романом, именно романом. Так что, думаю, Антон Павлович все же успел.
Жанр нашего спектакля — «Драматический роман». 

Спектакль начинается со смерти Чехова. Много лет назад я случайно попал в гости к своим друзьям-одноклассникам в Баденвайлер, где провел последние минуты своей жизни Чехов. Гора, долина, вьется тропинка среди кустиков, и вдруг — Антон Павлович, его бюст. Это меня потрясло. Последний бокал шампанского и последняя фраза: «Я умираю». Когда он умирает, кто, как вы думаете, к нему приходит?

 

Сцены из спектакля «Чайки». Фото: Евгений Никитенко

— Герои его пьес?

— Конечно. И начинается круговорот в предсмертном воображении Антона Павловича. Выходит и он сам. Огромная часть моей жизни прошла с Антоном Павловичем и идет до сих пор. Чехов меня во многом сформировал, с ним связаны счастливые моменты. Многое вспоминается. Лет 20 назад мы играли «Вишневый сад», который я поставил во Франции в рамках русско-французского проекта. Половина актеров — французы, половина — наши, каждый играл на своем языке. Показали спектакль в Мелихове, но не на сцене, а на полянке под тремя кленами, выросшими рядом с вишневыми деревьями. 

К спектаклю как бы сама природа подключилась, и уже через пять минут стало неважно, кто на каком языке говорит. А в 1998-м наш театр пригласили на столетие Художественного театра, и мы сыграли «Дядю Ваню» на легендарной сцене.

С Чеховым я и не расстанусь никогда. Может, остаток жизни придется замаливать свой грех, что я писал продолжения его пьес? Но это я делал с его разрешения, чеховского смысла я не извратил.


Сцены из спектакля «Дядя Ваня». Фото из архива театра

— В ближайших планах — только чеховская тема?

— Еще одна инсценировка готова, лежит у меня на столе, и к Новому году должна состояться премьера — «Левша» по Лескову, тоже будет мюзикл. Сейчас пишем с Димой пьесу про семь смертных грехов — о женщинах, которых бросил один и тот же мужчина.

— И сколько же этих женщин? 

— Семь. Он собирает их в одном месте, ничего им не уточняя. Они начинают разбираться между собой, потом приходит он, мужчина, и объясняет каждой из них, носителем какого греха она является и почему он с ней расстался. Говорят, что пьеса получится сексистской или женоненавистнической. Ничего подобного. Это комедия, где можно будет повеселиться и посмеяться.

— Каким должен быть актер, чтобы вы его взяли в труппу?

— Моим. Да и учу их сам. У меня сейчас в институте шестой набор, а первый выпуск был в 2001-м. До этого мучился — все время переучивал артистов. Они врали и кривлялись. У меня повышенное, почти болезненное чувство правды, я не переношу фальшь на сцене — это приносит мне физическое страдание.

— Ваши актеры имеют право на импровизацию, могут ли что-то предлагать или просто повторяют вами заданное? 

— Нет, я не диктатор, и сочиняю спектакли вместе с артистами. Работаю этюдным методом: после застольного периода выходим на площадку и делаем этюды. Правда, необходимость перейти на этюд может возникнуть в любой момент постановки. Иногда играем один большой этюд длиной в целый спектакль — еще нет декораций, даже текст может не звучать целиком, но мы проверяем правду взаимоотношений. Актеры — авторы своих образов. И это очень здорово. Если актер пришел на репетицию и ждет от режиссера конкретики: «Давай, сделай то-то и то-то», — он сразу мне становится неинтересен.

— И вы с ним расстаетесь? 

— Загоняю его в ситуации, где он должен проявляться личностно. Если получается, и у меня, и у него начинается нормальная жизнь. Не складывается? Он сам уходит.
Мой театр — дело веселое. Для меня и для артистов постановка — всегда праздник, всегда эмоциональный подъем. Если режиссеры превращают репетиции в рутину, в какую-то кабалу, в насилие, то артисты теряются, они не знают, что с этим делать. Веду репетиции так, что хохот стоит до самой премьеры. Работаю, делая себя и всех счастливыми. Репетиция для меня — единственный способ отдыха. Я же вахтанговец! И апологет Станиславского — считаю, что если спектакль создается тяжело, со скандалами и конфликтами, то они останутся и в спектакле.

— Как вы относитесь к проекту «Золотой фонд театральных постановок России», куда вошла ваша «Зеленая зона»? 

— Для меня это такая же игра, как «Золотая маска». Но мне приятно, что спектакль останется в формате телеверсии. Очень его люблю и считаю частью своей жизни: он немножко про меня, немножко про родителей и, конечно, про нашу страну и сегодняшнюю жизнь.

На снимках вверху и в анонсе — Сергей Афанасьев. Фото: Антон Медведев. Все фотографии предоставлены Литературно-драматургической частью НГДТ п/р С. Афанасьева