Русский мужик чище парижской красотки: что писал о нашей стране Теофиль Готье
215 лет назад, 31 августа 1811 года, родился Теофиль Готье. Этот француз написал книгу о России, которая развенчивала черные мифы и дурные стереотипы о нашей стране.
Самый вдумчивый русский знаток его творчества Николай Гумилев о происхождении французского парнасца свидетельствовал: «Теофиль Готье принадлежал к старой буржуазной фамилии, ни по состоянию, ни по положению в округе не уступавшей дворянским. Дед его, известный силач и ярый охотник, умер ста лет. Отец его, пламенный роялист и исключительно образованный человек, во время Великой Революции организовавший побег дворян и духовенства из Гласьерской тюрьмы в Авиньоне, умер восьмидесятилетним». Добавим, что отец писателя был не только монархистом, но и офицером наполеоновской армии.
В XIX веке литераторы из Франции не раз предпринимали поездки по России. Первым был пострадавший от революции маркиз Астольф де Кюстин. В 1839 году Николай I пригласил его в Петербург. Иностранного гостя принимала императорская семья, с ним многократно беседовал сам самодержец, видевший в нем своего агента, который мог бы рассказать Европе о нашей великой, благоденствующей державе и ее справедливом монархе. (Схожую роль сыграл при Екатерине Великой Дени Дидро.) Обаять де Кюстина не удалось, вернувшись во Францию, он выпустил книгу о России — да какую! Это был злой памфлет.
Франц Крюгер. Портрет императора Николая Первого. 1852
После такого конфуза французских литераторов у нас долго побаивались. В 1858 году в октябрьском номере журнала «Современник» вышло сообщение: «Одна из петербургских газет объявила три недели тому назад, что в Петербург должен прибыть на днях господин Теофиль Готье, для того чтобы изучать художественные богатства галереи Эрмитажа и описать их».
Гость не гнался за популярностью, к массовому успеху относился пренебрежительно, и шумихи вокруг его путешествия не наблюдалось. «Он явился к нам тихо, скромно, без шума, не так, как пресловутый Дюма-отец… Он знакомится с нами исподволь и пишет только о том, что успел изучить основательно… Мы могли бы, правда, описать наружность г. Готье, но кто же не знает этой умной, покрытой густыми волосами головы?» — сообщали «Санкт-Петербургские ведомости».
Теофиль Готье. Шарж
У исследователя-парижанина выработались собственные методы познания новых для него стран, незнакомых прежде особенностей культуры. «Я отправился в Константинополь, чтобы быть мусульманином в свое удовольствие; в Грецию — для Парфенона и Фидия; в Россию — для снега, икры и византийского искусства; в Египет — для Нила и Клеопатры; в Неаполь — для Помпейского залива; в Венецию — для Сан-Марко и дворца Дожей. Ассимилироваться с нравами и обычаями страны, которую посещаешь, МОЙ принцип; и нет другого средства все видеть и наслаждаться путешествием».
В этой мудрой тактике знакомства с Россией главное — никаких предубеждений. Чем отличался Готье от своих предшественников и современников, европейских путешественников, писавших о нашей стране? Он изначально отнесся к северной империи без политических предрассудков, но с доброжелательным интересом. И Россия его не разочаровала.
Из Москвы, Петербурга, Нижнего Новгорода Готье отправлял краткие, изящные репортажи в парижскую газету «Универсальный вестник». Для многочисленных читателей почтенного издания он первым показал не карикатурную, а весьма добродушную, доброжелательную Россию, загадочную северо-восточную державу, с которой хочется дружить. И это — через несколько лет после Крымской войны, когда на Западе было принято рассуждать о нашей стране исключительно как о жандарме Европы.
Подобно Тургеневу, Готье увидел в повадке русского мужика достоинство и благородство и отметил глубину «раскола» между образованным классом и крестьянством — они выглядели как представители разных народов. Как же внимателен он был к деталям!
«Тулуп надевается мехом внутрь, и, когда он новый, дубленая кожа имеет довольно приятный для глаза бледно-розовый цвет семги. Он прострочен для красоты и в общем не лишен колорита. Но мужик верен своему тулупу, как араб — бурнусу. Раз надев, он уже его не снимает: это ему и одеяло и кровать. Он носит тулуп днем и ночью и по всем углам, на всех скамейках и печках, где придется, заваливается в нем спать. Но ... русский мужик чист под грязными своими лохмотьями, ибо он каждую неделю ходит в баню. У русских мужиков мягкие, умные лица, а вежливое их обращение должно бы устыдить наших грубиянов носильщиков... В Париже не найдется красотки, тело которой было бы чище, чем у мужика, вышедшего из бани. Самые бедные в России моются не реже одного раза в неделю, а стоимость мыла составляет копейки».
Вячеслав Рассохин. «Бани на Неглинной»
Никифор Крылов. «Русский пейзаж». 1827
Умный, проницательный писатель Теофиль Готье сохранил для потомков свою Россию, представив ее вначале европейскому читателю, не считаясь при этом с политической конъюнктурой. Россия Готье оказалась не «темным царством», не «империей зла», а страной высокой самобытной культуры, сказочным заснеженным царством.
Ну а мы любили и любим классический балет «Жизель» с написанным Готье либретто, модернистское «Видение розы», созданное русским хореографом Михаилом Фокиным по мотивам стихотворения парижского путешественника. Выделяем изысканный, захватывающий роман о бродячих комедиантах «Капитан Фракасс». Постигаем совершенство поэзии Готье в переводах Гумилева и Брюсова. И, конечно, ценим все, что он написал о России и о русском искусстве.
На фото вверху: Теофиль Готье в 1855 году
Франц Крюгер. Портрет императора Николая Первого. 1852
После такого конфуза французских литераторов у нас долго побаивались. В 1858 году в октябрьском номере журнала «Современник» вышло сообщение: «Одна из петербургских газет объявила три недели тому назад, что в Петербург должен прибыть на днях господин Теофиль Готье, для того чтобы изучать художественные богатства галереи Эрмитажа и описать их».
Гость не гнался за популярностью, к массовому успеху относился пренебрежительно, и шумихи вокруг его путешествия не наблюдалось. «Он явился к нам тихо, скромно, без шума, не так, как пресловутый Дюма-отец… Он знакомится с нами исподволь и пишет только о том, что успел изучить основательно… Мы могли бы, правда, описать наружность г. Готье, но кто же не знает этой умной, покрытой густыми волосами головы?» — сообщали «Санкт-Петербургские ведомости».
Теофиль Готье. Шарж
У исследователя-парижанина выработались собственные методы познания новых для него стран, незнакомых прежде особенностей культуры. «Я отправился в Константинополь, чтобы быть мусульманином в свое удовольствие; в Грецию — для Парфенона и Фидия; в Россию — для снега, икры и византийского искусства; в Египет — для Нила и Клеопатры; в Неаполь — для Помпейского залива; в Венецию — для Сан-Марко и дворца Дожей. Ассимилироваться с нравами и обычаями страны, которую посещаешь, МОЙ принцип; и нет другого средства все видеть и наслаждаться путешествием».
В этой мудрой тактике знакомства с Россией главное — никаких предубеждений. Чем отличался Готье от своих предшественников и современников, европейских путешественников, писавших о нашей стране? Он изначально отнесся к северной империи без политических предрассудков, но с доброжелательным интересом. И Россия его не разочаровала.
Людвиг Бонштедт. Невский проспект. 1850
Из Москвы, Петербурга, Нижнего Новгорода Готье отправлял краткие, изящные репортажи в парижскую газету «Универсальный вестник». Для многочисленных читателей почтенного издания он первым показал не карикатурную, а весьма добродушную, доброжелательную Россию, загадочную северо-восточную державу, с которой хочется дружить. И это — через несколько лет после Крымской войны, когда на Западе было принято рассуждать о нашей стране исключительно как о жандарме Европы.
Подобно Тургеневу, Готье увидел в повадке русского мужика достоинство и благородство и отметил глубину «раскола» между образованным классом и крестьянством — они выглядели как представители разных народов. Как же внимателен он был к деталям!
«Тулуп надевается мехом внутрь, и, когда он новый, дубленая кожа имеет довольно приятный для глаза бледно-розовый цвет семги. Он прострочен для красоты и в общем не лишен колорита. Но мужик верен своему тулупу, как араб — бурнусу. Раз надев, он уже его не снимает: это ему и одеяло и кровать. Он носит тулуп днем и ночью и по всем углам, на всех скамейках и печках, где придется, заваливается в нем спать. Но ... русский мужик чист под грязными своими лохмотьями, ибо он каждую неделю ходит в баню. У русских мужиков мягкие, умные лица, а вежливое их обращение должно бы устыдить наших грубиянов носильщиков... В Париже не найдется красотки, тело которой было бы чище, чем у мужика, вышедшего из бани. Самые бедные в России моются не реже одного раза в неделю, а стоимость мыла составляет копейки».
Вячеслав Рассохин. «Бани на Неглинной»
Франц Альт. «Исаакиевский собор в снежный день». 1869
Никифор Крылов. «Русский пейзаж». 1827
Петербург французу понравился, а Москва его заворожила. Готье часами бродил по Кремлю, в мельчайших подробностях изучая залы причудливого дворцового комплекса. (Увы, мало кто из русских и в XIX веке, и даже в наше время бывал в этих старинных теремах.) Там соединились воедино века, эпохи. К примеру, из древних царских палат можно было перейти в новейший дворец, выстроенный при Николае I. В кремлевских чертогах произошла удивительная встреча, которую иностранный гость описал так: «В конце последней комнаты я очутился лицом к лицу с бледным призраком из белого мрамора в парадной одежде с устремленными на меня большими неподвижными глазами и склоненной в раздумье головой римского кесаря. Наполеон в Москве, во дворце царя! Я не ожидал такой встречи!». Эту скульптуру забыли в Кремле французы при отступлении. (Сегодня статуя находится в московском музее «Бородинская панорама».)
Готье приглянулось кремлевское зодчество. «Это не греческий, не византийский, не готический, не арабский, не китайский стиль, — писал он, — это стиль русский, московский. На земле нет более свободной, своеобразной, независимой от правил — словом, более романтической архитектуры, которая с такой фантазией сумела бы осуществить свои безумные капризы». Кстати, в Кремле и на центральных московских улицах в те времена было запрещено курить — почти как в наше время. Набить свою трубку Теофиль Готье мог только в гостинице.
Русский снег для него был поэтическим символом чистоты и красоты. Раньше француз видел его лишь на альпийских вершинах, но Россия неизменно щедра на снегопады, и приезжий парнасец благоговел перед северной стихией. В разгар зимы он решил съездить в Лавру.
Ночной мороз достигал 32 градусов. В Париже, конечно, такого не бывало. Готье надевал две рубашки, два жилета, две пары брюк, шерстяные чулки и меховые сапоги до колен. Купил бобровую шапку на вате и «настоящие варежки самоедов, у которых отделен только один палец». И сверх всего — широченная меховая шуба с воротником и вязаный шарф. В таком виде устроившись в кибитке, путешественник отправился по Ярославскому тракту в Сергиевский посад. Там не только поклонился мощам преподобного Сергия, но и попытался исследовать каждый уголок. Монахи, почувствовав искренний, непраздный интерес, показали ему даже лаврскую сокровищницу.
Конечно же, он не мог за несколько месяцев путешествия постичь в полной мере русский характер, но его проницательность сделала бы честь любому культурологу.
Готье вернулся во Францию в марте 1859-го, а через два года снова приехал в Россию. На этот раз ему удалось посетить Нижегородскую ярмарку.
Дождливой осенью 1861-го, по первому снегу, гость из Франции покидал Россию, навсегда сохранив интерес к стране царей и монастырей. А также — к миру литературы. «Он не подразделял его на высшие и низшие касты, на враждебные друг другу течения. Он уверенной рукой отовсюду брал, что ему было надо, и все становилось чистым золотом в этой руке», — писал Гумилев.
.jpg)
Иван Пелевин. «Дети в санях». 1870
Готье приглянулось кремлевское зодчество. «Это не греческий, не византийский, не готический, не арабский, не китайский стиль, — писал он, — это стиль русский, московский. На земле нет более свободной, своеобразной, независимой от правил — словом, более романтической архитектуры, которая с такой фантазией сумела бы осуществить свои безумные капризы». Кстати, в Кремле и на центральных московских улицах в те времена было запрещено курить — почти как в наше время. Набить свою трубку Теофиль Готье мог только в гостинице.
Русский снег для него был поэтическим символом чистоты и красоты. Раньше француз видел его лишь на альпийских вершинах, но Россия неизменно щедра на снегопады, и приезжий парнасец благоговел перед северной стихией. В разгар зимы он решил съездить в Лавру.
Ночной мороз достигал 32 градусов. В Париже, конечно, такого не бывало. Готье надевал две рубашки, два жилета, две пары брюк, шерстяные чулки и меховые сапоги до колен. Купил бобровую шапку на вате и «настоящие варежки самоедов, у которых отделен только один палец». И сверх всего — широченная меховая шуба с воротником и вязаный шарф. В таком виде устроившись в кибитке, путешественник отправился по Ярославскому тракту в Сергиевский посад. Там не только поклонился мощам преподобного Сергия, но и попытался исследовать каждый уголок. Монахи, почувствовав искренний, непраздный интерес, показали ему даже лаврскую сокровищницу.
Конечно же, он не мог за несколько месяцев путешествия постичь в полной мере русский характер, но его проницательность сделала бы честь любому культурологу.
Готье вернулся во Францию в марте 1859-го, а через два года снова приехал в Россию. На этот раз ему удалось посетить Нижегородскую ярмарку.
Дождливой осенью 1861-го, по первому снегу, гость из Франции покидал Россию, навсегда сохранив интерес к стране царей и монастырей. А также — к миру литературы. «Он не подразделял его на высшие и низшие касты, на враждебные друг другу течения. Он уверенной рукой отовсюду брал, что ему было надо, и все становилось чистым золотом в этой руке», — писал Гумилев.
Иван Пелевин. «Дети в санях». 1870
Иван Айвазовский «Зимний обоз в пути»
Умный, проницательный писатель Теофиль Готье сохранил для потомков свою Россию, представив ее вначале европейскому читателю, не считаясь при этом с политической конъюнктурой. Россия Готье оказалась не «темным царством», не «империей зла», а страной высокой самобытной культуры, сказочным заснеженным царством.
Ну а мы любили и любим классический балет «Жизель» с написанным Готье либретто, модернистское «Видение розы», созданное русским хореографом Михаилом Фокиным по мотивам стихотворения парижского путешественника. Выделяем изысканный, захватывающий роман о бродячих комедиантах «Капитан Фракасс». Постигаем совершенство поэзии Готье в переводах Гумилева и Брюсова. И, конечно, ценим все, что он написал о России и о русском искусстве.
На фото вверху: Теофиль Готье в 1855 году