Судный день

21.09.2019

Николай ИРИН

55 лет назад во всесоюзный прокат вышла «Хроника одного дня» литовского сценариста и режиссера Витаутаса Жалакявичюса.

Отмеченная вниманием всесоюзной критики, лента утверждала плодотворность идей социалистического интернационализма: на карте страны появилась очередная зрелая национальная кинематография. Вдобавок нетривиальная картина была придумана и срежиссирована членом КПСС, что лишний раз свидетельствовало как о продуктивности идеологической обработки художника, так и об отсутствии в самой партийной идеологии замшелого догматизма, ведь «Хроника…» изящно балансировала на грани между соцреализмом и формализмом. Некоторые даже усмотрели в ней контрабандно реализованный «поток сознания».

Но и тем, кто поругивал фильм за формализм, было ясно: появился новый значительный художник. Жалакявичюс подтвердит это, выстрелив через пару лет общепризнанным шедевром «Никто не хотел умирать». Легендарная лента получила все мыслимые советские премии и завоевала народную любовь (лучший фильм 1966-го согласно опросу читателей журнала «Советский экран»). Многим показалось, что режиссер, научившийся сочетать психологическую тонкость с интригующей зрелищностью, стал для советского кино художником совершенно нового типа, и его грядущие свершения будут революционными. Он пишет сильные сценарии для коллег по Литовской студии. Совсем скоро получает Золотой приз Московского фестиваля и престижную премию в Роттердаме за политический детектив «Это сладкое слово — ​свобода!». Наконец, экспериментирует на телевидении с прозой швейцарского парадоксалиста Фридриха Дюрренматта («Авария»). В 1974 году новоявленный гений переезжает в Москву, увлеченный предложением экранизировать на «Мосфильме» нашумевший роман Владимира Богомолова «В августе сорок четвертого» («Момент истины»). Так начинается бесконечно драматичный и, пожалуй, наиболее загадочный сюжет отечественного кино.

Работа близится к завершению, но 21 сентября 1975-го уходит из жизни исполнитель одной из главных ролей Бронюс Бабкаускас — ​давний соратник Жалакявичюса, блистательно отработавший с ним в «Хронике одного дня». Смерть закономерно приводит к приостановке съемочного процесса. И начинают звучать инвективы в адрес постановщика: приглашенные эксперты и директор студии Сизов в один голос трубят о том, что режиссер искажает бытовую правду о великой войне; что советские военнослужащие у него расхристанные, небритые, с закатанными до локтей рукавами гимнастерок; что фактически законченное Жалакявичюсом кино никогда, ни в каком виде, в том числе с убранной из титров фамилией Богомолова, выпущено не будет. В перестройку конфликтная комиссия Союза кинематографистов снимает с пресловутой «полки» даже самые слабые и неудачные ленты. Однако хранящийся в архивах материал большого художника Витаутаса Жалакявичюса до сих пор не обнародован.

«Хроника одного дня»А ведь мастер был нашим другом, идеологическим союзником: против агрессивных националистов, против «лесных братьев», против расчеловечивания и упрощенчества, за высокие идеалы и яркую кинематографическую образность. В конечном счете, малоудачную и тоже не завершенную экранизацию Сергея Федоровича Бондарчука «Тихий Дон» довели до ума и выпустили в телевизионный прокат. А после постсоветских откровений о войне вроде романа «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева нам ли опасаться небритых и, по замечанию самого Богомолова, излишне ожесточенных экранных военнослужащих? Хотелось бы, наконец, вглядеться в то, что скрывается под жанровой оберткой.

«Хроника…» до реального знакомства с ней представлялась автору этих строк картиной сугубо формалистической. Баловством, франтоватым экспериментом с формой, который в угоду коммунистическим властям сдобрен прямолинейной претензией к лишенным активной жизненной позиции обывателям. Однако на поверку оказалось, что «Хроника одного дня» — ​кино, опередившее время и ошеломляющее даже сегодня: не столько формальными решениями, сколько метафизической глубиной.

На поверхности сюжета осуществляется, как было принято выражаться, «нравственное противостояние» между пожилым Римшей (Бронюс Бабкаускас) и более молодым Венцкусом (Альгимантас Масюлис). Действие фильма ограничено одним днем. В Ленинграде погибает академик Муратов (Иван Дмитриев), который был для Римши другом и соратником по революционной борьбе, а для Венцкуса — ​научным руководителем, учителем. Герои поначалу хотят лететь на похороны самолетом, потом думают ехать на поезде, однако в итоге до Северной столицы не добираются. Заканчивают день в двухместном гостиничном номере, продолжая дискуссию о ценностях, в результате чего нервный Венцкус убегает спать в ванную комнату, а победитель Римша удовлетворенно торжествует, дескать, преподал путаному человеку урок.

Вообще уроки Венцкусу следуют в этот день один за другим. Весь фильм построен как процесс суда над этим рафинированным интеллигентом, тем более что Римша не только работает на заводе, но выступает в качестве народного судьи и вершит приговоры в рамках уголовного законодательства. Протагонист — ​именно Венцкус, однако социальная логика Страны Советов диктовала Жалакявичюсу заботиться о приоритете Римши, героя Октябрьской революции и гражданской войны в Испании. К тому же последний — ​человек с завода, фактически пролетарий. Венцкус — ​интеллигент и, что называется, «попутчик»: в фильме это реализовано буквально и не без остроумия. Вероятнее всего, никакой фиги режиссер в кармане не держал и, уже будучи худруком Литовской киностудии, добросовестно сочинял историю в духе соцреализма, рассчитывая избежать каких бы то ни было цензурных осложнений: несгибаемый рабочий с революционным стажем имеет все основания учить уму-разуму интеллигента-пораженца. Так придумана фабула, так разыграна история перед кинокамерой, в этом же духе она смонтирована. Однако Жалакявичюс, похоже, осознавал значимость символического измерения. Он, видимо под влиянием Бергмана, начинает потихоньку грузить ортодоксальный коммунистический сюжет символикой с мифопоэтикой. Случается натуральное чудо: исходный материал переиначивается, содержательно меняется, а простенькое на вид провинциальное «кинцо» оборачивается уроком жизни и сгустком мудрости.

«Хроника одного дня» По составу событий Венцкус кругом грешен: в 1950-м, в период гонений на кибернетику, он до смешного легко отрекся от «лженауки» и от своего учителя Муратова. В период, непосредственно предшествующий заветному «дню», вступил в тайную любовную связь с Яниной (Эльвира Жебертавичюте) — ​женой начальника и благодетеля Донатаса (Донатас Банионис). Более того, продолжать эти отношения, несмотря на горячую влюбленность в него Янины, Венцкус не желает, а его отъезд в Ленинград — ​не столько стремление проститься с остывшим телом Муратова, сколько желание навсегда расстаться с молодой женщиной. Но и это не все: первая встреча Венцкуса с Римшей происходит еще утром, в зале судебных заседаний, где преступников судят за убийство Муратова. Венцкус выступает здесь в качестве свидетеля, который сначала отказал наставнику в сигарете, сказавшись некурящим, а затем даже не попытался предотвратить его гибель.

Жалакявичюс много раз недвусмысленно маркирует поступки Венцкуса, прибегая к библейской символике. Герой квалифицируется как человек, который «не холоден и не горяч». «Вы равнодушный. Будь моя воля, я бы вас судил!» — ​стращает его Римша. Или он же: «Наш мир делится на живых и мертвых!» Кроме того, отречение Венцкуса от кибернетики и от Учителя в 1950-м определенно соотносится с евангельским отречением Иуды. Однако в противоречие с этой характеристикой вступает следующая ситуация: сразу после осознанного отречения Венцкуса Муратов в письме к Римше сетовал, дескать, ученик-дезертир отличается одной особенностью — ​«парень не даст сдачи, если его ударить по лицу». Эту особенность Римша проверит непосредственно: Венцкус на самом деле не отвечает агрессией. Но ведь подобная манера есть прямая реализация призыва Иисуса Христа подставлять другую щеку! Таким образом, на простом житейском материале режиссер показывает: в настоящем, при отсутствии временной дистанции, человека невозможно осудить или оправдать. В этом смысле гениально точны несколько планов Римши в исполнении Бабкаускаса: когда этот правильный человек выносит обвинительный вердикт, его простодушное лицо выглядит предельно самодовольным.

«Хроника одного дня» Крайне важны поэтому всплывающие в сознании Римши воспоминания революционных времен: в ответ на экспроприацию зерна кулаки закапывают юных Муратова и Римшу по самую шею в суглинок, а третьего товарища готовятся располовинить двуручной пилой. Тонко показано, как на расстоянии десятилетий исторические факты кристаллизуются в мощнейшую драматичную образность. Здесь, в прошлом, никаких полутонов нет: «красные» зрители с душевной болью будут солидаризироваться с экспроприаторами, а «белые», возможно, ощутят прилив сил из-за того, что Муратову, Римше и третьему товарищу вот-вот не поздоровится. Гениально в этом смысле звучит реплика, которую закопанный в землю Муратов адресует девушке, отправленной им за помощью к своим: «Скажи, что нам не дают пить. Потому что если скажешь «закопали в землю», не поверят». Это очень высокий класс авторского мышления. Текущий день, ближайшие пять минут в принципе не предполагают окончательных оценок и громоздкой мифопоэтики. Ведь даже сама по себе казнь с насильственным погружением человека в мать-сыру-землю по самый подбородок нереалистична, отсылает к архаичному фольклору, где, допустим, богатыря вбивают в землю сначала по колени, потом по пояс и, наконец, по плечи. В вестернах, включая подражающее им «Белое солнце пустыни», подобное практикуется, однако там ведь речь о податливом песке, а не о глине.

Конечно, не случайна в этом смысле реплика Янины: «Прошлое, будущее — ​лишь слова. Все — ​настоящее!» Героиня живет исключительно частной жизнью. Это в широком смысле цивилизованная и склонная к удовольствиям городская женщина, полностью эмансипировавшаяся от любой мифопоэтики религиозного или идеологического толка. Наоборот, Римша, человек предшествующей эпохи, все меряет категориями героического прошлого: «Хлеб. Вся жизнь — ​тяжелая борьба за хлеб». Он отказывается от мысли ехать в Ленинград, потому что презирает остепенившегося, подчинившегося категории «настоящее» обывателя: «Не хочу плестись в хвосте похоронной процессии и смотреть на меховые шапки академиков». С завидной социологической точностью, в пределах небольшого метража этот фильм показывает, как формируются взаимоисключающие типы сознания. Вот скоротечный, но донельзя информативный диалог между Римшей и Донатасом. Первый, обращаясь к Венцкусу: «Это ваша жена?», имея в виду Янину. Донатас, спешно и еще ничего не ведая об измене: «Это моя жена!» Римша: «Это все равно». Смешно? Кроме прочего, смешно. Судья Римша, сам того не желая, проговаривается о неспособности, да и нежелании разбираться с текущими «мелочами». Повседневность, «настоящее» его не интересуют. По правде говоря, уже после подобного диалога на героическом советском проекте можно было поставить крест.

Итак, «прошлое» забронзовело, застыло в мифопоэтической определенности: радетели за народ из 1919-го — ​и — ​беззаветные герои; Венцкус в 1950-м, никого не оклеветавший, лишь осторожно вышедший из игры Муратова с властями предержащими, — ​Иуда. Зато «настоящее» преподносит сюрприз за сюрпризом: Донатас бесконечно счастлив, что с Яниной все кончено. Оказывается, он ее не любил, считал истеричкой, завел на стороне любовницу и боялся разрушить семью только из карьерных соображений. Меж тем Венцкус, считая Донатаса другом, казнился, осознанно пытаясь навсегда сбежать в этот день от любимой. Как говорится, «лицом к лицу лица не увидать».

«Хроника одного дня» Наконец, главное. В фильме десяток раз звучит информация: в момент преступления Венцкус стоял под деревом и… думал о своем. Нет никаких сомнений, что это напрямую соотносится с поведением невозмутимого Будды Гаутамы, который, правда, в минуту решающего просветления сидел под деревом. При этом очевидно: человек, попросивший у Венцкуса курево и фактически сразу принявший смерть от рук двух преступников, состоял с ними в каких-то мутных отношениях. Римша призывает вмешиваться даже в чужие криминальные драмы, одновременно не придавая значения человеческим чувствам и текущим семейным расстановкам. Подумаешь, чувства! Как пелось в хорошей песне советских времен, «легенды расскажут, какими мы были».

«Хроника одного дня» — ​фильм, который с течением времени неожиданно превратился из хорошего, но дидактичного, в великий, уникальный и утонченный.




Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть