Трагизма нашей литературе хватало и до коронавируса

Яков ГОРДИН, главный редактор журнала «Звезда»

01.08.2020

Коронавирус изменит мир, скажется и на искусстве, но вопрос о том, как он повлияет на русскую литературу, остается открытым. Пандемия, безусловно, трагедия, но русская литература трагична и сама по себе.

В стихотворении Максимилиана Волошина «На дне преисподней» есть строки: «Темен жребий русского поэта. Неисповедимый рок ведет Пушкина под дуло пистолета, Достоевского на эшафот...». У того, что все складывалось подобным образом, в XIX веке был целый букет причин (вспомним, кстати, и повешенного Рылеева, и трагическую судьбу Гоголя, остро реагировавшего на российскую действительность). Пушкин в начале и конце жизни и Лермонтов на всем протяжении своего зрелого периода были в довольно тяжелых отношениях с властью. Николай I, естественно, ни на Пушкина не натравливал Дантеса, ни на Лермонтова — Мартынова, но, тем не менее, ситуации, из-за которых они погибли, в значительной степени, хоть и не намеренно, моделировались властью. Достоевский был участником вроде бы безобидного кружка Петрашевского — но внутри вполне вегетарианского собрания был законспирированный, куда более радикальный кружок, в который входил молодой Федор Михайлович. Анафема, которой Толстого предала церковь, практических последствий не имела. Однако его жизнь в последние годы была нелегка — из-за того, что им двигало глубокое неприятие российской действительности.

Политические условия Российской империи способствовали трагизму писательских судеб. К тому же русская литература была очень молодой и потому остро реагировавшей на несовершенство мира. Трагические судьбы наших литераторов связаны с особой миссией, которую они для себя выбирали. С тем, что великим русским писателям было присуще пророческое начало, что они брали на себя учительскую функцию. Были и писатели с вполне благополучными судьбами (Тургенев и многие другие). А попытки изменить — хотя бы словом! — судьбу такой громады, как Российская империя с ее мощной инерцией, были чреваты печальным финалом.

Сейчас мы находимся в ситуации, которой не было очень давно. Вся вторая половина XX — начало нашего века, с культом безудержного потребления, верой, что человек может все, что на любую болезнь есть своя таблетка и каждая ситуация разрешима, перечеркнуты. Человечество впервые за долгие годы оказалось бессильно. Но, к сожалению — или к счастью, — массовая психология очень инерционна.

Да, мы оказались в совершенно особом положении. Да, нам напомнили, что никакой прогресс не спасает от до поры до времени дремавших злых сил... Но, насколько я понимаю, существенного перелома в человеческом сознании эта история, которая рано или поздно закончится, в общем-то, не произведет. Возможно, есть какие-то особо чуткие к этим процессам писатели. Быть может, они попытаются открыть новые стороны нашей жизни, те, которой она неожиданным образом повернулась во время пандемии. Но я не думаю, что это сколько-нибудь существенно повлияет на политику, культуру — на людей.

Вначале были некоторые надежды на то, что эта беда всех нас объединит. Я вспоминаю известные слова Александра Исаевича Солженицына, который в своем «Письме к вождям Советского Союза» писал о призрачности классовой борьбы в ситуации всемирного потопа. Казалось, что во время пандемии люди должны махнуть рукой на разность политических установок, несовпадение интересов, что они постараются объединиться, и даже были признаки этого. А потом все ушло в песок. Когда стало ясно, что человечество не гибнет, а пандемия кончится, прежняя жизнь пошла своим чередом. Думаю, нечто подобное будет и в культуре. В то, что новый «коронавирусный» опыт каким-то образом обновит нашу литературу, я не верю.

Записала Алла Красникова 

Материал опубликован в № 5 газеты «Культура» от 28 мая 2020 года