Штрихи к портрету Одина: что мы знаем о Константине Васильеве

Традицию выездных вернисажей, положенную Эрмитажем и ГМИИ, продолжает Центр Андрея Вознесенского. На родине Константина Васильева, в Казани, проходит выставка «Случай с художником», раскрывающая основателя позднесоветского имперского тренда как абстракциониста и последователя Джексона Поллока.

Ассоциированный с филинами, голубоглазыми старцами в овечьих тулупах и русскими красавицами при свечах, народный не по званию, а по сути, брезгливо не замечаемый «высоколобыми» знатоками, погибший в 34 года под колесами поезда Константин Васильев, по мнению кураторов выставки, представляет собой непроявленный феномен современного искусствознания. Его эстетическая программа и художественная траектория постоянно не попадала «в пасс»: Васильев соскальзывал от попытки куда-либо его поместить, и именно эта его загадка породила сомнительные рецепции. К художнику вечно находились претензии то у одних, то у других.

В ранние перестроечные годы валькирии и одины вызывали сомнения у церкви — какое же тут православие (оно, действительно, ни при чем, Васильев не православный художник), в годы расцвета либеральной культурной парадигмы, креативных кластеров и арт-площадок, говорить о нем всерьез в некоторых кругах стало и вовсе неприлично, но про Васильева не забыл ЖЖ: там он снискал славу «поставщика аватарок для суровых парней, которые читают Юнгера», ну а дальше приклеилось: «дилетант, антисемит, язычник».

Отсылающий скорее к прерафаэлитам и иконам американского фэнтези-арт, Фрэнку Фразетте, Барри Уинздору Смиту, чем к экспрессионизму и «античному» масскульту Третьего рейха, начинавший как абстракционист, художник, как и многие его ровесники, чья молодость пришлась на оттепель, был увлечен новейшими тенденциями в музыке и литературе: занимался авангардной композицией (на него повлияли идеи Карлхайнца Штокхаузена) и именно Васильев стоял у истоков студенческого конструкторского бюро (СКБ) «Прометей» — новаторского проекта, заложившего основы светомузыкального искусства в СССР.

Экспозиция, проходящая в арт-пространстве «Смена», недалеко от площади Тукая, посвящена 1950–1960 годам — времени, когда Васильев активно постигал языки модернизма. В его ранних работах можно увидеть отголоски абстрактного экспрессионизма — влияние Джексона Поллока, Роберта Мазеруэлла, сюрреализма Ива Танги и Сальвадора Дали, беспредметного искусства.

В какой-то момент Васильев охладел к постмодернистским экспериментам, сочтя их тупиковыми, — так родился его знаменитый «героический стиль», знакомый всем по полотнам на темы славянской и германо-скандинавской мифологии).

Название «Случай с художником» отсылает к одноименному советскому сатирическому мультфильму 1962 года, созданному в рамках кампании по борьбе с формализмом. «Случай» Константина Васильева — это обратная трансформация.

Как рассказал куратор выставки, искусствовед Сергей Фофанов, «самобытный и не боявшийся не соответствовать Васильев — это проблема для искусствоведов, и самый краеугольный момент здесь вопрос вкуса».

— Когда я работал в Третьяковской галерее, там бытовало четкое представление о том, что работам Васильева никогда не висеть в этих стенах. Говорили: «Это не искусство». Почему не искусство, кто вершит эти вопросы... Чем больше таких клише, тем сложнее воспринимать и любить искусство. Каждый народный художник, угодивший в категорию bad art, должен открываться заново. Стиль героического периода Васильева — фэнтезийный, но совершенно не вторичный: у Васильева широкая палитра и взгляда на мир интеллектуала настоящего уровня — человека, который не боится задавать себе вопросы. У него на это было время — Васильев жил в селе, не тусовался на оттепельных квартирниках в столицах, он был очень сосредоточен на работе — на своем внутреннем вызове.

Куратор выставки Кирилл Кузнецов рассказал, что знал Васильева с детства:

— Никакого Васильева, к которому нужно относиться критически, в моей жизни не было: был дядя Костя, который всех удивлял и никаким форматам не соответствовал и к группам не примыкал. Он жил вне социального контекста и просто реализовывался как художник. Искусство для него было способом познания мира. Выставка становится первой попыткой объективного разговора о «другом» Константине Васильеве — художнике, который не укладывается в привычные схемы истории искусства.