Шагал, Гуро и внучатая племянница Лермонтова: в Музее русского импрессионизма рассказали про частную школу, которую мы забыли
Попроси случайного прохожего назвать самую известную рисовальную школу. Скорее всего, услышишь «Школа Андрияки». Сто лет назад ответом на аналогичный вопрос стала бы «Школа Званцевой».
На начало двадцатого века пришелся расцвет частных рисовальных школ. Более или менее известны студия Константина Юона или школа Кардовского. А вот про школу Званцевой мы совсем забыли, хотя это было явлением своего времени.
Музей русского импрессионизма, которому в этом году исполняется десять лет, продолжает исследовательскую миссию. Безусловным событием лета можно считать выставку «Школа Званцевой. Лаборатория модернизма».
Впервые зрителям подробно рассказывают о популярной частной школе, просуществовавшей с 1899 по 1917 год, где наравне со звездами занимались люди, не имеющие отношения к живописи. За мольбертами сидели не только молодой Марк Шагал, зрелые Михаил Матюшин, Елена Гуро, но и танцовщик Вацлав Нижинский с писателем Алексеем Толстым! А приобщиться к теплой компании мог любой начинающий художник (если ему, конечно, хватало средств).
Кто такая Елизавета Званцева
Елизавета Николаевна Званцева (1864–1921) принадлежала старшему поколению Серебряного века. Поместная дворянка, она в своем имении в Нижегородской губернии организовала любительский театр, обустроила школу для крестьянских детей. Живописи Званцева училась в Петербургской Академии художеств у Ильи Репина, но курса не завершила. 44-летний Репин воспылал к ученице страстью и стал одолевать любовными посланиями с предложениями, которые Званцева принять не могла. Вроде бы после тактичного отказа они сумели даже остаться друзьями, но искусствоведы считают, что Илья Ефимович затаил обиду — то ли на отказ, то ли на то, что его не позвали преподавать... Поэтому и злостно раскритиковал первую и единственную выставку учеников школы Званцевой, назвав их красильщиками заборов. Отделавшись от обожателя, Званцева уехала в Париж и там загорелась идеей создать в России такие же свободные по духу художественные мастерские. В 1899 году она открывает художественную школу в Москве, а потом переводит ее в Петербург.
Школа на Таврической, 25, открылась в декабре 1906 года и почти сразу стала местом паломничества.
Посещение было свободным, никакой обязаловки. В центре мастерской стоял настоящий мольберт Врубеля, а еще сюда периодически захаживали писатели, например Алексей Толстой и Максимилиан Волошин, чьи жены работали бок о бок.
Бакст, не имевший, кстати, диплома ни о среднем, ни о высшем образовании, оказался педагогом-самородком. С Добужинским они, по его собственному выражению, «переменили всю систему преподавания» — да так, что слухи о школе нового типа пошли по всему Петербургу.
Школа на Таврической, 25, открылась в декабре 1906 года и почти сразу стала местом паломничества.
Посещение было свободным, никакой обязаловки. В центре мастерской стоял настоящий мольберт Врубеля, а еще сюда периодически захаживали писатели, например Алексей Толстой и Максимилиан Волошин, чьи жены работали бок о бок.
Бакст, не имевший, кстати, диплома ни о среднем, ни о высшем образовании, оказался педагогом-самородком. С Добужинским они, по его собственному выражению, «переменили всю систему преподавания» — да так, что слухи о школе нового типа пошли по всему Петербургу.
Целая стена экспозиции посвящена «методу Добужинского». Мастер отвечал за рисунок, прививал ученикам вкус к городской мистике и психологизму. Отсюда в работах званцевцев образ Петербурга — не парадного, а тревожного, сумеречного.
Особенное впечатление ученикам доставляли «публичные порки». Бакст не церемонился в выражениях и виртуозным образом сообщал, что думает о той или иной работе.
По воспоминаниям очевидцев, больше всех доставалось скромной и тихой Магде Нахман. Наставник распекал ее почем зря за излишнюю «женскость» работ.
Метод Бакста
Лев Бакст учил искать в прямых линиях излом, требовал, чтобы контрастные цвета были связаны между собой: в красном призывал искать зеленый, в зеленом — красный. Во время рисования с натуры требовал, чтобы модель была «оживлена до экстаза».Особенное впечатление ученикам доставляли «публичные порки». Бакст не церемонился в выражениях и виртуозным образом сообщал, что думает о той или иной работе.
По воспоминаниям очевидцев, больше всех доставалось скромной и тихой Магде Нахман. Наставник распекал ее почем зря за излишнюю «женскость» работ.
«Стыдитесь, Магда Нахман — мужчина по сравнению с вами», — говорил Бакст юношам-художникам, попавшим под раздачу.
Впрочем, Нахман дождалась звездного часа. На выставке представлен знаменитый портрет Марины Цветаевой — один из немногих прижизненных образов поэтессы, который посчастливилось запечатлеть именно Магде.
Кураторы выставки, в свою очередь, вспоминают смешное стихотворение Саши Черного:
Дурак рассматривал картину:
Лиловый бык лизал моржа.
Дурак пригнулся, сделал мину
И начал: «Живопись свежа…
Идея слишком символична,
Но стилизовано прилично».
После похвалы Бакста чуть ли не вся школа бросилась писать «под Лермонтову» — благо принцип анонимности это позволял. Бакст учил, что коллективное важнее, чем индивидуальное, и работы выставляли без подписи.
В случае Лермонтовой это обстоятельство оказалось фатальным. Художница умерла в 36 лет от нефрита. Первая персональная выставка прошла только в 2016 году — и главной проблемой оказалось как раз отсутствие подписей при большом количестве подражаний.
Впрочем, Нахман дождалась звездного часа. На выставке представлен знаменитый портрет Марины Цветаевой — один из немногих прижизненных образов поэтессы, который посчастливилось запечатлеть именно Магде.
Родственница поэта
А вот любимой ученицей Бакста была Надежда Лермонтова, внучатая племянница поэта. Она писала женщин с зелеными ногами и желтой грудью. Отличалась особой «изломанностью». Даже в школе Званцевой, где обожали странных натурщиц и учили работать ярким контрастным цветом, ее вещи выделялись. Бакст хвалил, Добужинский называл «зеленым самоваром».Кураторы выставки, в свою очередь, вспоминают смешное стихотворение Саши Черного:
Дурак рассматривал картину:
Лиловый бык лизал моржа.
Дурак пригнулся, сделал мину
И начал: «Живопись свежа…
Идея слишком символична,
Но стилизовано прилично».
После похвалы Бакста чуть ли не вся школа бросилась писать «под Лермонтову» — благо принцип анонимности это позволял. Бакст учил, что коллективное важнее, чем индивидуальное, и работы выставляли без подписи.
В случае Лермонтовой это обстоятельство оказалось фатальным. Художница умерла в 36 лет от нефрита. Первая персональная выставка прошла только в 2016 году — и главной проблемой оказалось как раз отсутствие подписей при большом количестве подражаний.
На нынешней выставке представлено солидное количество работ Надежды Лермонтовой: «Поздние цветы», «Ножка», «Белая ночь». Античные сюжеты: «Прометей», «Икар», «Моисей, разводящий море». Все они нарочито «неуклюжи», изломаны, с неестественными позами и аффектированной жестикуляцией. Особенно стоит выделить портрет Варвары Климович — «золотой Вари», как называла ее художница, — единственное сохранившееся изображение рано умершей подруги-художницы.
Оболенская писала: «Подход к цвету остался основанным на споре контрастных красок, но спор этот перешел в окончательно непримиримую вражду: строго выдерживалась абстрактная обособленность каждого цвета».
Метод Петрова-Водкина
Третий раздел выставки посвящен методу Кузьмы Петрова-Водкина. Мастер пришел на смену Льву Баксту, вынужденному уехать из России. Вроде бы он учил тому же, что и предшественник, однако нюансы не встретили одобрения у учеников, и в итоге многие покинули школу.Оболенская писала: «Подход к цвету остался основанным на споре контрастных красок, но спор этот перешел в окончательно непримиримую вражду: строго выдерживалась абстрактная обособленность каждого цвета».
Ученики ворчали, что живые оттенки и полутона, полученные от Бакста, сменились разбелами одной и той же краски и растеклись «в подтеках бензина, растворявшего краски».
Для Петрова-Водкина школа Званцевой стала первым преподавательским опытом — к 1910 году его собственная художественная система не только не была отточена, но только формировалась. Впоследствии идеи, сформированные художником в школе, легли в основу его теории.
Да и в принципе первым упоминанием школы Званцевой в наше время мы обязаны Петрову-Водкину. В 2015 году в Русском музее с успехом прошла выставка «Круг Петрова-Водкина». Ее куратор Алла Есипович-Рогинская тогда специально для проекта собрала личную коллекцию произведений учеников и учениц Кузьмы Петрова-Водкина в бытность его преподавателем в этой школе и позже, в годы его профессорства в Академии художеств.
Да и в принципе первым упоминанием школы Званцевой в наше время мы обязаны Петрову-Водкину. В 2015 году в Русском музее с успехом прошла выставка «Круг Петрова-Водкина». Ее куратор Алла Есипович-Рогинская тогда специально для проекта собрала личную коллекцию произведений учеников и учениц Кузьмы Петрова-Водкина в бытность его преподавателем в этой школе и позже, в годы его профессорства в Академии художеств.
Отдельная удача — появление в экспозиции работы Мейера Шейхеля, художника, за обучение которого платила еврейская община, а сам Лев Бакст возлагал большие надежды. Впоследствии Мейер Шейхель переехал в Европу и погиб в Освенциме.
Вера Рябинина, сотрудник Музея русского импрессионизма, куратор выставки:
— Из школы Званцевой вышла целая плеяда художников, которые достойны того, чтобы их исследовать и показывать. И выставка об этом.В экспозиции есть открытия, например, в разделе «Метод Бакста» представлены полотна, которые не ассоциируются с классическим Бакстом, театральным, рафинированным, мирискусническим.
В разделе, посвященному методу Петрова-Водкина, влияние учителя еще более очевидно. Несмотря на разработанные им формальные приемы, такие как сферическая перспектива и его знаменитая «трехцветка», которые были очень активно восприняты его студентами, Петров-Водкин выступал за творческую индивидуальность. Все его ученики эту индивидуальность нашли и сохранили, и перепутать их трудно. Интерес представляет раздел, посвященный классам Мстислава Добужинского, где художники осваивали приемы рисунка с натуры, учились передавать психологизм городского пространства.
Выставка получилась очень многослойной. Конечно, в рамках одного небольшого проекта показать всю полноту значимости школы Званцевой не получится. Это первый «подход к снаряду», но заложить основы для последующих исследований, этот проект вполне себе способен.
Фото: Сергей Киселев/АГН "Москва"