Мир Толстого и Война Прокофьева

30.03.2012

Сергей КОРОБКОВ

Ньюсмейкером уходящей недели выступил московский Музыкальный театр имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко. Загодя известив, что возвращает Москве оперу Сергея Прокофьева «Война и мир». Музыкальную эпопею по роману Льва Толстого впервые представили здесь, на Большой Дмитровке, 55 лет назад.

Мало какой театр сегодня отважится так рисковать: пять часов чистой музыки, шестьдесят персонажей, огромная массовка, которую надо не просто «умять» на сцене, но заставить действовать. Плюс пресловутая касса и возведенный в абсолют принцип Пласидо Доминго, что джентльменский набор оперного театра состоит из А, В, С и D (соответственно, «Аида», «Богема», «Кармен» и «Дон Жуан»). Чтобы изменить правило, должны быть причины.

Толстой писал роман о мире, куда входит война, шесть лет. Прокофьев начал оперу на сюжет Толстого в 1941-м и занимался ею двенадцать лет. Показал сделанное в Москве уже летом 1944-го, в концертном варианте, и здесь же, после Победы, с оркестром под управлением Самосуда в Большом зале консерватории представил первую версию. Дальнейшее интересно разве что музыковедам: вторая редакция — в Ленинградском Малом оперном театре, там же — доведенная до премьеры, но показанная только на генеральной репетиции вторая часть из военных сцен. В два вечера «Войну и мир» поставили лишь в 1982 году в Перми: зал набивался до отказа в первый, когда играли историю Наташи Ростовой и Андрея Болконского, и заметно редел на второй — батальной — части дилогии. Хотя Государственную премию России пермяки взяли по праву: зрелище вышло грандиозным, да и музыкальная отделка характеров впечатляла.

Оперу целиком, но с купюрами ставили тоже немало, и практически все постановки работали на статус отважных — мол, подняли, потянули.

Среди шедевров — костюмный и психологически глубокий спектакль Бориса Покровского и Александра Мелик-Пашаева в Большом театре образца 1959 года и два музыкантских раритета в Мариинском — от Юрия Темирканова (1977) и Валерия Гергиева (1991). История отметила и другие опусы, включая европейские, во всех без исключения чувствовалось влияние первопроходцев: ленинградского дирижера Самуила Самосуда, во многом подвигнувшего Прокофьева на переделку первоначальной партитуры, и московских режиссеров Леонида Баратова и Павла Златогорова, поместивших эпопею в камерный по эстетике театр на Дмитровке и поразивших современников нешуточным сближением с жизнью. Баратов использовал чисто мхатовскую методу, прочерчивая в многочасовой опере векторы развития персонажей на толстовский манер. Благо особая речевая выразительность неомелодиста Прокофьева фантазии питала. Питает и сейчас, музыка конгениальна роману.

Инициировав возвращение «Войны и мира» в родные пенаты, Александр Титель — режиссер-логист и режиссер-психолог — хорошо понимал, что впустить такого монстра, как опера Прокофьева, на сцену сегодняшнего театра — дело неблагодарное с точки зрения кассы, но благородное с точки зрения просвещения публики, да и исторического момента тоже. Схватку с массовой культурой, приучившей к игре невсерьез, к имитации, к эрзацу, сразу не выиграешь. Тех, кто привык к оперным мелодрамам, сразу не завоюешь. Но почему не начать за них бороться, как в театре, где Титель ныне руководит оперой, умели еще со времен отцов-основателей Станиславского и Немировича-Данченко? Титель, разумеется, не захотел поворачивать время вспять, но подстроить души ему, дирижеру Феликсу Коробову и всей команде постановщиков оказалось под силу.

Вместе с художником Владимиром Арефьевым Титель поначалу закрыл сцену громадным белым щитом, размеченным, как на планшетке, «окнами»: в одном — Андрей, собравшийся умирать в 31 год, в другом, что повыше, — Наташа, присевшая на корточки, чтобы полететь… Потом экран отъезжает вглубь сцены и открывает широкое «компьютерное» поле — одно на целый спектакль — черно-белое, строгое, жесткое. На этом поле и сойдутся мир и брань. На нем же дымом и копотью наполнится зала Екатерининского вельможи: тут вальсом затеплится любовь Наташи к Андрею и вальсом же зарифмуется смерть — ненужная, нелепая, безжалостная. Театроведы еще опишут, как Титель поднимет со смертного одра молодого князя и вальсовым шагом пустит к авансцене, долженствующей обозначать грязный порог мытищинской избы. «На пороге» умирающий подхватит на руки Наташу, два белых пятна сольются, шаг ускорится, вальс зальет сцену, отодвинет смерть, и покажется, что это другая война — Великая Отечественная. Что когда Прокофьев писал оперу, то, думая о Мире Толстого, думал и о другой Войне, если война вообще имеет отличия.

Пафос военных сцен, ведущих к единственно возможному для Прокофьева исходу — Победе, Титель снимает жесткой рукой, чтобы не заслонить им лирики и не превратить спектакль в державное эпическое полотно, чего избежать до сих пор не удавалось. Тителю важно услышать голос рефлектирующей души, попавшей в разлом времени. Он загромождает сцену второго акта массовкой в триста человек и не убирает ее до конца спектакля. Иногда кажется, что он играет в солдатиков, меняя дислокации, обрушивая стенка о стенку обозначенные разными цветами армии. Иногда возникает эффект компьютерной стрелялки, когда непонятен исход и тупой азарт берет верх над элементарным смыслом — лишь бы успеть. На то и расчет: выпустить из этой колыхающейся биомассы вперед сомневающегося Кутузова и тушующегося Наполеона, расчленить ее собравшимися на совет в Филях генералами, пустить сквозь нее решившегося на возмездие Пьера, заглушить ее ропот сначала выстрелом, а потом — последним стоном Платона Каратаева. Код ко второй части оперы — киномонтаж. Недаром поработавший с Эйзенштейном Прокофьев импортирует из «Ивана Грозного» музыку для победной арии Кутузова. Стиль второй части спектакля, данный театром, — кинодокументалистика, искусное извлечение смыслов через монтаж зафиксированных наблюдений. Мир Толстого соединяется с Войной Прокофьева, роман — с оперой, эпос — с лирикой, формат — с неформатом.

Стоит освободить время, чтобы провести четыре часа в опере, забыв про телевизор. Стоит потратить четыре часа, чтобы оторваться от компьютера и заняться — по Толстому — внутренней работой самосовершенствования. Не надо от нее отвыкать.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть