Галина Коновалова: «Я называла Любимова «Юрка-самосожженец»

30.03.2012

Валерия КУДРЯВЦЕВА

Галина Коновалова — скромная легенда Вахтанговского. Женственная, ироничная, решительная, дерзкая — актриса, чья жизнь связана с театром так крепко, что отделить одно от другого невозможно — уже больше семи десятков лет. С фотографической точностью и нежностью Галина Львовна хранит в памяти такие детали, о каких больше и расспросить некого.

культура: Говорят, человека с высоко поднятыми бровями трудно удивить. А Вас что-то удивляет в жизни сейчас?

Коновалова: Скорее, раздражает и огорчает. Если говорить о театре, он сейчас совсем другой — даже не в актерском смысле, а в личностном. Раньше были крупные личности — помимо сцены. Люди, с которыми было очень интересно. В этом плане произошли большие, как бы помягче выразиться, перемены, и по этому поводу можно, если не удивляться с поднятыми бровями, то по крайней мере, огорчаться с бровями пониже. Замечательный молодой артист вдруг делается политиком — совершенно непонятно зачем, у него другая профессия и он не в этом силен. Не хочу его обижать, но — не в моих глазах, а в собственных — он мельчает.

культура: То есть артист свое призвание не может совмещать с чем-то еще?

Коновалова: Наверное, может. Но я бы не советовала. Конечно, и Миша Ульянов у нас был депутатом, и Кирилл Лавров. Но тогда было другое время — они не для себя шли, не для карьеры, а действительно во имя светлого будущего. Сейчас с этим вопросом какое-то мелководье.

культура: Молодые сегодня уже не так самозабвенно преданы выбранному делу?

Коновалова: Раньше не было такого количества соблазнов. Если снимался Коля Гриценко в одной картине в течение двух лет, то он был один такой. А сейчас студенты все снимаются, все убегают, потому что у всех семьи и их надо кормить. С другой стороны, Сережа Маковецкий прибегает играть «Дядю Ваню» между пятью съемками, и это никак не отражается на его исполнении. По-разному бывает. Просто раньше все было сосредоточено в театре. Здесь рождались, здесь играли, здесь умирали.

культура: То есть театру — буквально — служили?

Коновалова: Конечно. Помню, во время войны наш театр эвакуировали в Омск. У нас была комната на втором этаже. И мой муж Владимир Осенев с Иртыша на коромысле приносил воду. Дом был деревянный, и пока он доходил до второго этажа, она расплескивалась и тут же превращалась в лед, так что нельзя было по этим ступенькам ходить. И вот я очень неумело, потому что из хорошей семьи, руками мало что умела делать, этот лед старалась ножом отскрести... Меня застал за этим занятием наш заведующий репертуарной частью и сказал, что Нина Архипова, моя подружка, заболела и нужно срочно вместо нее играть. Я стояла с этим куском льда, с ножом, а дома у меня была мама, которая 12 лет не вставала, и плакал только что родившийся ребенок. Я все бросила и побежала играть, и более счастливого момента за всю эвакуацию не помню. Не было ни на секунду мысли: у меня тут есть дела и поважнее. Был только страх, как сыграешь.

культура: Сейчас профессия мельчает?

Коновалова: Не знаю, можно ли так выразиться. Я как будто работала в пяти разных театрах. Театр Вахтангова, куда я пришла, — один. Потом началась война, не на чем было спать, нечего было есть, и в то же время рождались грандиозные спектакли. Это был другой театр. После войны стало немножко полегче, вернулись в Москву, был третий театр. Потом и он изменился. Сейчас совсем новый — с новым руководителем, которого приняли настороженно.

культура: Но ведь время настороженности миновало?

Коновалова: Туминас сумел не словами, не манифестами, а несколькими спектаклями, на которые теперь нельзя попасть, поднять театр если не из руин, то, по крайней мере, из положения лежачего.

культура: У Вас появились две новые яркие роли в его постановках — няня Марина Тимофеевна в «Дяде Ване» и бывшая артистка императорских театров в «Пристани».

Коновалова: Поначалу мы «Пристань» не воспринимали, я сама все время называла это «Палуба». Но когда сейчас задумываюсь более серьезно — глубочайшая штука эта «Пристань». Глубоко нравственный поступок, который я ставлю даже выше художественного. Сегодня театр делают молодые, и вообще отношение государственное к пожилым людям настолько неправильное, неуважительное, пренебрежительное, а Римас вдруг взял этих самых пенсионеров, пожилых, и показал, что они собой являют. Он государственным людям продемонстрировал, как нужно себя вести. И в этом его колоссальная заслуга.

культура: Юрий Любимов только что выпустил в Вахтанговском «Бесов». А Вы помните его еще совсем молодым актером, пришедшим в театр...

Коновалова: Мне-то кажется, и я не изменилась, и никто не изменился. Он был прекрасный артист, очень красивый мальчик, успешный, всеми любимый, занимал в театре абсолютно все посты, какие только могут быть. И казалось, такого благополучного человека нет на свете. Вероятно, в нем что-то внутри тлело — или бурлило, потому что он позволял себе невероятные вещи. Я знала много смелых людей, от которых много зависело, но то, что позволял себе Юра Любимов, было грандиозно. Я его называла «Юрка-самосожженец».

Потом случилась эта невероятная вещь: он пошел в училище и поставил «Доброго человека из Сезуана», по первости перевернувшего всю Москву. Ему уже было за сорок. Злые языки говорили: не может быть, это ему кто-то написал, подсказал, в таком возрасте режиссеры не рождаются. Но он всей своей деятельностью доказал, какой он режиссер — у него были дивные спектакли. А сейчас, конечно, ему 94 года... Но я к нему расположена крайне, потому что это мой товарищ с 17 лет — сколько себя помню, столько его помню. К тому, что он пришел в наш театр, я лично отношусь очень положительно, в такой момент человеку надо протянуть руку. И потом, мне казалось, это интересно даже для афиши: Любимов в Театре Вахтангова. Юра сделал «Бесов» в своем ключе — такой политический памфлет, почти концерт. Просто я люблю другой театр. А это такой — площадной, театр-вызов.

культура: Театр — как человек: чем больше знаешь, тем больше недостатков видишь, тем порой сложнее любить. Вы в театре много десятилетий — как-то изменилось Ваше к нему отношение?

Коновалова: Нет. Если бы стояла в стороне и наблюдала, может быть, у меня родилось бы какое-то чувство обиды, или растерянности, или недовольства. А поскольку я всегда была внутри, то его огорчения — мои огорчения, его победы — мои победы. Неразрывная связь. Очень хорошо помню: меня срочно ввели в спектакль дивный — «Перед заходом солнца» по Гауптману. Помню, как вошла в метро «Смоленская», поднимаюсь по эскалатору, а люди спускаются, и я думаю: «Господи, какие счастливые! Вот сейчас придут домой, будут пить чай, смотреть телевизор, а я трясусь, как осиновый лист». Сыграла. Вошла на ту же «Смоленскую», только теперь я спускаюсь, а они поднимаются. Смотрю и думаю: какие несчастные! Идут, ничего не понимают, а я такая счастливая…

культура: Реформа театра и контрактная система, которая сейчас у всех на устах, изменят театр глобально?

Коновалова: Считаю, что изменят в худшую сторону. Получится антреприза, только в очень большом объеме. Помню, в 1976 году Демичев был министром культуры, и у нас было какое-то бешеное собрание как раз по этому вопросу. Я выступила, сказала, что это все — плод ночных бдений этого самого министра, такое мог сочинить только человек, не имеющий к театру никакого отношения. Мне еще тогда попало. А я как в воду смотрела: выяснилось — он химик...

культура: Коллеги всегда говорят о Вас, как об очень добром отзывчивом человеке? Вам кажется — все люди добры?

Коновалова: Не знаю. Может, меня окружают хорошие люди — был потрясающий муж, которого я оценила только после смерти, естественно, дети, внуки, правнуки... У меня правнук в первом классе, учится музыке. И тут как-то по телевизору говорили, что люди, которые занимаются музыкой, даже непрофессионально, дольше живут и здоровее. Он кричит мне: «Галя, тебе пора заняться музыкой!» И я подумала: он всю меня унаследовал — одной этой фразой.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть