Актеры в "подвале" играли в гестапо

15.03.2013

Анна ЧУЖКОВА

Московские афиши пополнились еще одним брехтовским спектаклем. Вслед за Театром имени Пушкина и «Маяковкой» премьеру по пьесе немецкого драматурга представляет «Табакерка».

Без зонгов и конферанса, пафоса и надрыва. «Страх и нищета в Третьей империи» — спектакль, настолько же не похожий на типично брехтовский, сколь не характерна для драматурга эта пьеса. Она была написана в эмиграции — всего двадцать четыре сцены из жизни угнетаемой режимом «расы господ» — и никогда не ставилась полностью. В постановку Александра Коручекова вошли пять эпизодов. В основном не о нищете — о страхе.

Простые истории, без невероятных перевоплощений, преувеличений и явлений богов. В основу мозаичной пьесы легли газетные заметки, свидетельства очевидцев. Это правдоподобие, почти документальность, подменяет знаменитую брехтовскую технику отчуждения. Реальность настолько абсурдна, что расцвечивание ее вымыслом теряет всякий смысл. Поэтому «Страх и нищета в Третьей империи» — пожалуй, самое отчаянное произведение Брехта. Герои — маленькие люди, попавшие в мощный безжалостный водоворот истории. Одни плывут по течению, другие — против, третьи пытаются залечь на дно.

Премьера в «Табакерке» — это пять стилистически разных спектаклей с открытым концом. Постановку открывают два сюжета о паранойе. Девушка (Яна Давиденко) боится своего жениха, нациста (Вячеслав Чепурченко). Упоенный властью, молодой красивый штурмовик с азартным огоньком в глазах дерзко играет в кошки-мышки с ней и окружающими. В другой семье похожая беда: родители (Игорь Петров, Луиза Хуснутдинова) избегают собственного сына (Максим Сачков) — мало ли, что вколачивают в голову в Гитлерюгенд! Подслушает — донесет. Маленький Иуда, кажется, такой возможности и не отрицает, лишь озорно и зло смеется. Лирично-минорную тихую историю про жену-еврейку (Ольга Красько) сменяет черный анекдот «Правосудие», самый яркий эпизод спектакля, где главную роль исполняет Александр Семчев. Судье достается неразрешимое дело, исход возможен только один — фактически подписать приговор себе. Принятие страшного решения превращается в уморительный фарс.

Истории объединены лишь музыкальной темой и общей сценографией. Мир негармоничен, ужасен, шаток. Сцену разделяет металлическая конструкция с холодным медицинским блеском — жесткая, прочная, но вертикальные оси ее покосились. Актерам сидеть на жердочках-перекладинах неудобно, как претит их героям жить в атмосфере подозрений и страха. Агрессивный мир нападает на маленького человека острыми углами, громкими телефонными звонками, яркими цветами.

Эпический театр будет явлен зрителю только в смысле широты повествования. «Страх и нищета...» — историческое полотно, объединяющее миллионы жизней. Александр Коручеков решил постановку в ключе почти натуралистическом: изъял зонги и декламации, трибуны и бронетранспортеры (драматург задумывал именно такую сценографию), перенес действие в пугающую домашнюю тишину и приглушил интонации. Спектакль — не только крик отчаяния. В тесном театральном подвальчике брехтовское произведение прозвучит как признание шепотом, исповедь.

Пьеса актуальна, пока существует человек и способы унижения его достоинства, — гласит программка. На это либеральные критики взвизгнули, что спектакль повествует о дне сегодняшнем и страхе перед российскими «бесчеловечными законами». Но почему-то ни «кровавый режим», ни собственный, с таким смаком культивируемый заячий трепет не заставили убояться кричать о «попранных» правах. Возникает вопрос: окрестить «православных казаков» чуть ли не нацистами наших дней — это ничьи права не задевает? А спектакль как-никак заканчивается Нагорной проповедью. Не судите, да не судимы будете.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть