Олеся Николаева: «Вся хорошая литература, по сути, и есть православная»

25.05.2012

Полина ТЮРЕНКОВА, главный редактор интернет-издания «Татьянин День»

Олеся Николаева — поэтесса, прозаик и эссеист. Ее перу принадлежат около 30 книг, в которых православная тематика тонко переплетается с судьбами людей, зачастую далеких от Церкви, а также личными воспоминаниями и размышлениями автора. «Культура» встретилась с писательницей в канун вручения Патриаршей литературной премии, среди номинантов которой в том числе и Николаева.

культура: Ваша новая книга «Небесный огонь и другие рассказы» — вторая в серии издательства Сретенского монастыря, начатой «супербестселлером» архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые». Какова история создания «Небесного огня»? В чем привлекательность подобных книг для светского читателя?

Николаева: Эта книга сложилась сама собой и совершенно неожиданно. Я писала огромный по объему роман и попросила своего мужа (протоиерея Владимира Вигилянского. — «Культура»), в прошлом литературного критика, и моего друга — известного критика и литературоведа прочитать и сделать «последние замечания» перед изданием. Оба в один голос сказали, что роман слишком растянут, в нем множество историй, которые, быть может, и увлекательны сами по себе, но не имеют прямого отношения к сюжетным линиям. И тогда я эти «лишние» рассказы из романа вынула, но, собранные вместе, они показались мне основой другой будущей книги. И, забросив роман, я принялась ее писать. В начале 2011 года вышла первая сокращенная публикация в журнале «Знамя» под названием «Деньги для Саваофа», потом той же осенью в издательстве храма Святой мученицы Татианы была издана в более полном варианте книга «Чудесные истории», а весной нынешнего года в издательстве Сретенского монастыря — «Небесный огонь и другие рассказы», где есть и совсем новые сюжеты. А вот роман, с которого все начиналось, так до сих пор и не дописан…

Что касается читателя, думаю, ему интересна та новая реальность, которая открывается и в книге архимандрита Тихона, и, смею сказать, в моей. Это реальность жизни не только «в контексте современности», но и в контексте священного времени Церкви. Ведь верующий человек общается не только с родственниками-друзьями-коллегами-соседями-согражданами-иностранцами и т.д., но и с миром ангелов и святых, обращается к Матери Божьей и к Самому Господу. И не остается без ответа.

культура: В книге много личного. Трудно ли было делиться подробностями своей жизни? Нет ли в планах книги в мемуарном жанре?

Николаева: В жизни я встречала удивительных, уникальных людей, каждый из которых мог бы стать прототипом литературного персонажа. С уникальным человеком происходят и уникальные истории, заключающие в себе символические смыслы. Все это хочется осознать, зафиксировать, поведать об этом граду и миру. Если в моих романах присутствует изрядная доля вымысла и литературные герои не напрямую соотносятся со своими прототипами, то в «Небесном огне» они почти соприкасаются. Что касается мемуаров, то это жанр весьма двусмысленный. С одной стороны, об умерших людях хочется написать нечто торжественно-надгробное. С другой, такой парадный портрет не дает никакого представления о живой личности с ее тайнами, особенностями, быть может, слабостями и изъянами. Писать о ней, вооружаясь внутренней цензурой, — бесцельно да и неинтересно. Писать «всю правду, какую я знаю об этом человеке», — быть может, интересно, но как-то сомнительно. Меня тут попросили написать воспоминания о поэте Семене Кирсанове, так у меня ничего не получилось: я застыла, как буриданов осел, между этими двумя возможностями.

культура: Чем Вам особенно важно поделиться с читателем?

Николаева: Я пишу тогда, когда уже не могу без этого дальше жить. Для меня это форма осмысления мира, его гармонизации. И отношения с читателем здесь таковы: если я писала с воодушевлением, с радостью и страданьем, если я много душевных сил вложила в свое письмо, то обязательно найдутся люди, созвучные моей душе. Им это будет также необходимо прочитать, как мне было написать. И мои читатели — так получается — в трудную минуту всегда приходят мне на помощь. Как только у меня наступает период внутренней смуты, душевного ненастья, слепоты к чудесным поворотам судьбы и жизни, когда мне кажется, что все напрасно, обязательно ко мне подходит какой-нибудь незнакомый человек (на улице, в храме, на каком-нибудь литературном вечере) и говорит, как ему в свое время помогла та или иная из моих книг.

культура: Можно ли сказать, что в последнее время православная проза вышла на новый уровень? Что могут сделать церковные авторы и издатели, чтобы удержать недавно приобретенных читателей и приумножить их ряды?

Николаева: Я вообще считаю, что вся хорошая литература, по сути, и есть православная, даже если в ней не упоминаются ни храм, ни батюшка, ни Господь. Ибо, как сказал Пушкин: «Цель поэзии — не нравоучение, а идеал». Если действительно целью является идеал, создание ценностей, то тут действует принцип: «кто не против нас, тот за нас». Я уверена, что все подлинное, духоподъемное, талантливое укореняется в бытии. Задача православных издателей — найти среди псевдолитературного мусора сокровища и преподнести их читателям. Наш народ логоцентричен, даже литературоцентричен, оригинален и талантлив. Но не всякому талантливому человеку удается обнаружить себя в публичном пространстве, где действуют специфические механизмы «самопрезентаций» и «раскруток».

Господи, что с нами будет?

Сидели, печальные, после похорон моей крестной матери — Татьяны Снегиревой, просто — «мать Татьяна», вспоминали ее. Народу на поминках было много — ее любили, всем она была нужна... Христианская, благоуханная душа.

Дочь ее Маша наготовила поминального угощенья, все расположились за огромным столом и вспоминали, какой она была, что говорила, кому чем помогла...

Конечно, отмечали это удивительное сочетание в ней мудрости и простоты, поразительной интуиции и воображения, доброты и прямоты, сострадания и самоиронии. Как она умела порой посмеяться над собой! Совершенно не боялась выставить себя в невыгодном свете... Расскажет о себе что-то нелепое и сама хохочет, заливается.

Например, как-то раз призналась, что ей, много лет посещавшей богослужения первой седмицы Великого Поста, когда вся Церковь поет: «Господи Сил, с нами буди!», долгое время слышалось это как «Господи, что с нами будет?» И это, казалось ей, так точно передает ее затаенную тревогу, что всякий раз ее пробивала слеза.

Ведь действительно же — Господи, что с нами будет?

Словом, сидели, перебирали какие-то незначительные и забавные эпизоды, реплики, и от этого казалось, что мать Татьяна где-то здесь, неподалеку: вот-вот, как бывало, войдет в комнату с огромным блюдом, а на нем — жареный рождественский гусь, пасхальный поросенок или просто — великопостный плов...

Разошлись поздно. Андрюша, зять Татьяны, муж ее дочки Маши, умаялся за день: морг, храм, кладбище, поминки. Накануне еще за продуктами ездил, теперь вот грязную посуду на кухню перетаскал. Да еще и выпил с гостями. Разморило его. Прилег на кухонный диванчик и тут же уснул.

Уснула и Маша у себя в комнате. Только слышит вдруг ближе к утру — шум в прихожей: что-то падает, что-то бьется, возня какая-то... Вышла она спросонья и видит, что муж ее нахлобучил шапку, накинул куртку и пытается в темноте входную дверь открыть. Бьется в нее, как птица, рвущаяся на волю.

— Андрей, ты куда? Ни свет ни заря...

— Да Татьяна Ивановна просила меня срочно привести к ней вот этого, вчерашнего, — отвечает он, все еще пытаясь отпереть замысловатый замок.

«Ну, думает Маша, все: крыша у мужика поехала».

— Ты в своем уме? Ты соображаешь, что ты говоришь? Кто тебя просил? Мама? К ней привести? Кого?

— Ну да, Татьяна Ивановна прямо так и сказала: срочно приведи его ко мне!

— Да кого привести-то?

— Писателя. Он вчера сидел с нами допоздна.

— Какого писателя? Тут много вчера писателей было... Был Гриша Корин, был Герман Плисецкий, был Юра Анохин…

— Да я забыл, как его зовут. Но Татьяна Ивановна мне его показала. Я его в лицо знаю. Вот за ним и иду.

— Андрей, — едва не заплакала Маша, — мама же умерла! Это тебе приснилось! Снимай шапку, иди спать.

...И тут раздался телефонный звонок.

— Маша, — послышался дрожащий женский голос. Это была жена Юрия Анохина.

Но Маша уже все поняла, прежде чем та успела произнести:

— Юра умер. Маша, что делать? Только что. Он теплый еще...

...Это его велела привести к ней мать Татьяна, явившаяся под утро во сне своему зятю, иконописцу, чистому, простодушному человеку, уснувшему на детском диванчике в кухне.

Олеся НИКОЛАЕВА, специально для «Культуры»

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть