Настоящий полковник

30.07.2019

Николай ИРИН

Ровно сорок лет назад в прокат вышел фильм Андрея Ладынина по сценарию Владимира Кузнецова «Версия полковника Зорина». Это была завершающая часть трилогии с Всеволодом Санаевым в роли сыщика-милиционера, внешне напоминающего комиссара Мегрэ, каким мы его себе в первом приближении представляем, — ​основательного, проницательного, внимательного к людям и социальным раскладам. 

«Возвращение Святого Луки» (1970) и «Черного принца» (1973) по сценариям того же Кузнецова снимал крепкий жанровик Анатолий Бобровский, «Версию…» срежиссировал сын некогда всемогущего хозяина «Мосфильма» Ивана Пырьева и актрисы Марины Ладыниной. Андрей Иванович окончил ВГИК еще в 1962-м, после чего работал на съемочной площадке редко и не вполне удачно. «Версия полковника Зорина» — ​самая известная его картина.

«Версия…» — ​его любопытный эксперимент с фабулой. Здесь практически сразу ясно, кто же преступник. Не ясны только детали, отчасти мотивы, однако больше всего интригует, почему преступник этот такой нагло-самонадеянный. Более того, вынужденный по приказу начальника ГУВД Курбатова (Петр Вельяминов) прервать отпуск Иван Сергеевич Зорин, похоже, догадывается, кто виновник, немногим позже. Уверенный в справедливости собственной догадки, он вступает в непосредственный, на первый взгляд даже и дружелюбный, контакт с подозреваемым. Тот вызов принимает, причем делает это, едва-едва маскируя начинающийся психологический поединок с Зориным, спортивным интересом: «Может, в шахматишки?» — ​«Я слабо играю». — «Ничего, сразимся», — ​удовлетворенно итожит часовщик Геннадий Николаевич Козырец (Борис Иванов), намекая на битву интеллектов, в которой седовласому тихоне-полковнику победа не светит.

Нет сомнений, сценарист Владимир Кузнецов был осведомлен о существовании американского телесериала «Коломбо», который по-настоящему прогремел на Западе как раз в 70-е. Там с регулярностью повторялась одна и та же конструкция: самоуверенный преступник угадывался детективом в самом начале следствия. Поначалу у него нет никаких доказательств — ​скорее подсказка интуиции, в свою очередь опирающейся на жизненный опыт и физиогномический анализ. Затем задача безукоризненно вежливого и внешне простоватого лейтенанта Коломбо сводится к тому, чтобы доказать «сверхчеловеку», задумавшему и осуществившему «идеальное преступление», его уязвимость. Разжаловать его, так сказать, из сверхчеловека в тварь дрожащую. Коломбо, откровенно играя с преступником в кошки-мышки, собирал доказательную базу, разрушал «безупречное» алиби преступника, в деталях восстанавливал механику донельзя хитро придуманного злодеяния.

«Версия полковника Зорина»

Эта вроде бы сугубо жанровая конструкция на деле основательно нагружена метафизикой: значительную, если не основную долю мотивации преступника составляет его уверенность в собственной безнаказанности. По сути, имеем очевидное богоборчество, ведь религиозная точка зрения предусматривает непременное воздаяние. В советском варианте это обещалось, но гарантировалось не столько Богом и его косоглазым ангелом, лейтенантом Коломбо, сколько всемогущей карательно-правоохранительной машиной, которая, будучи рационально и справедливо сконструированной, была как бы и поэффективнее мифопоэтического, по мнению советских идеологов, Творца. В финале «Версии…» часовщик Козырец, будучи уже полностью разоблаченным, все равно не сдается, заявляя полковнику, что сгубил его, гения комбинаторики, лишь набор нелепых случайностей. Зорин, к его чести, смиренно соглашается, но потом выдает-таки идеологически ангажированную реплику, что, дескать, даже если на этот раз милиции и повезло, рано или поздно нашли бы все равно.

В американском варианте сыщик сталкивался, как правило, с богатеями или людьми весьма состоятельными: артистической богемой, изобретательными интеллектуалами. Их «интересная» буржуазная жизнь действительно провоцирует бесконечный перебор уникальных вариантов. В смысле максимально разнообразного потребления как товаров с услугами, так и опасностей с ролевыми моделями. В отечественном сюжете расклад несколько иной: милиционеры живут по законам, уголовники по понятиям, зато не замеченный прежде ни в каких преступных деяниях немолодой уже часовщик — ​самонадеян, что называется, не по чину. Не вполне понятно, откуда у этого одутловатого, хотя и хитрющего по виду советского гражданина сверхчеловеческие амбиции, а в особенности сноровка бестрепетно и неоднократно убивать. В этом пункте очевидная нестыковка, зато все остальное в картине представляет несомненный интерес, даже и спустя четыре десятилетия.

«Версия полковника Зорина»

Вполне сбалансированы в фильме мотивировки социальные и метафизические. Часовщик Козырец сетует в разговоре с Зориным на то, что в глазах красивых женщин «сейчас любой плюгавый брюнет на «Волге» лучше красивого блондина на велосипеде», а в самом финале нам внезапно показывают ту самую роскошную красавицу средних лет (Алефтина Евдокимова), ради которой, получается, наш часовщик и городил весь свой преступный огород. Эта его любовница Анна остроумно зарифмована с молодой красавицей, которую, что называется, «снимает» в ночном кафе подручный Козырца. Девушка легко ведется на убедительную по советским понятиям роскошь парня в одежде, на его личный автомобиль и на классную импортную аудиотехнику с модной музыкой. От желанной, судя по всему, близости с приятным во всех отношениях молодым человеком избавляет девушку только телефонный звонок Козырца, вызывающего парня якобы на денежное задание, а на деле — ​для расправы над ним. Привлекательность для масс даже и умеренной советской «роскоши» дается в фильме хотя впроброс, но, по сути, убедительно. Наши люди, что бы впоследствии они ни говорили о перестройке и сопутствующих буржуазных переменах, в массе своей добровольно заказывали на излете брежневского «застоя» новые потребительские стандарты. А там хоть трава не расти.

«Вам нужно что-то вроде «Ролекса», с гарантией лет на тридцать», — ​иронически советует полковнику Козырец, сочувственно ставя смертельный диагноз наручным часам отечественного производства. «О-о, я столько не проживу», — ​твердо парирует Зорин, и реплика эта, сугубо бытовая по виду, приобретает сегодня сильную метафорическую нагрузку: полковник слишком проницателен для того, чтобы не понимать — ​совсем скоро стандарты потребления изменятся настолько, что утвердится нестерпимая для человека его склада психологическая атмосфера. В этом смысле более всего ошеломляет финал картины: Козырец хотя и разоблачен, и уличен, и посажен в изолятор, однако же не раздавлен, даже не поставлен по-настоящему под сомнение. Уникальный случай: одержавшему значимую и знаковую победу старику-сыщику не дано сразу после победы никакого воздуха — ​ни одного расслабляющего душу или тело диалога с товарищами по работе, родственниками или хотя бы первыми встречными, как это непременно и закономерно в детективном кино практикуется. Зорин уходит («не проживу») — ​Козырец укореняется («плюгавый брюнет на «Волге» лучше»). Такого рода послевкусие от «Версии…» очень сильное.

«Версия полковника Зорина»

Режиссер средней руки Андрей Ладынин ничего в картине не педалирует. Его манеру, будь перед нами кино другого жанра, позволительно было бы назвать нежной. В самом начале нам незнакомый, но уже опознаваемый Козырец суетится на рабочем месте в ожидании проинструктированных подельников. Так и уходит на обеденный перерыв — ​на нервах, с тайными надеждами на успех. Чуть позже, сразу после ограбления, прибывший в магазин Зорин почему-то обращается к Козырцу с просьбой покопаться в механизме своих наручных часов. То есть и сам преступник, и версия полковника Зорина, и даже предстоящий психологический поединок антагонистов уже в наличии, а мы, приученные режиссерами с большой буквы к широким визуальным и акустическим жестам, продолжаем в ожидании этих самых жестов недоумевать. Напряженный сюжет с метафизическими обертонами, где часовщик — ​гениальный комбинатор, а полковник — ​столь же незаурядный ясновидящий, давно на полном ходу, а мы, немного позевывая, раскачиваемся. Но ведь так порою и проходит жизнь: не замечаем существенного, дожидаемся броских знаков судьбы.

Фильмы подобного рода не стремятся понравиться ни фестивальным отборщикам, ни так называемому взыскательному зрителю. «Недостаточная режиссура» в противовес «режиссуре избыточной» позволяет сохранить на пленке гораздо больше подлинного воздуха эпохи. Хорошо придумано то, что один из преступников, любитель сладкой сгущенки, имеет обыкновение выбрасывать пустые банки за окно. Или момент, когда непосредственный похититель ювелирных изделий прячет случайно выпавший из общей кучки перстень за отворот собственного носка. Повторимся, никакого педалирования, секундные вкрапления, но, благодаря подобным деталям, давно оставленный нами позади советский быт материализуется, уплотняется едва ли не до стадии бытия.

«Я сочинил такую загадку, которую не разгадать никому», — ​настаивал в разговоре с любовницей Козырец. Сначала нанял для ограбления ювелирного магазина, где сам же служил часовщиком, опытных исполнителей-уголовников, а потом, умело манипулируя ими, в одиночку завладел сокровищем, первоначально предназначенным к дележу на пять частей. Не очень разнообразный советский социум с трудом поддавался комбинаторным ухищрениям, однако сценарист справился вполне: инсценировки, подставы и обманы Козырца, оставаясь в рамках здравого смысла и житейской логики, одновременно доказывают его незаурядность инфернального толка. Унифицированное советское общество по мере того, как улучшалось благосостояние и трудящихся, и правящей верхушки, начало тяготиться простотой своих социально-психологических сюжетов: живем, дескать, «неинтересно». На деле этого Козырца — ​вызывали из бездны хором. Козырец — ​отчасти наследник подпольного миллионера Корейко из «Золотого теленка», впрочем, уже присвоивший себе право сколько надо убивать. Протестует против такой жизненной философии даже рецидивист-медвежатник Баранько (Иван Воронов): «Не ты ли это, вошь подкожная, на паршивые камешки человеческую жизнь разменял?!» Близятся новые времена, сон разума до поры сковал даже и всеведущего Зорина: «Иван Сергеевич, что будем делать?» — ​«Не знаю».

«Версия полковника Зорина»

Всеволод Санаев — ​до поры скрепа этого разъезжающегося в разные стороны мира. Манера уникального задумчивого артиста, как водится, успокаивает, позволяя надеяться на то, что здоровая простота и трезвый минимализм одержат победу над неуемными фантазиями заигравшихся сверхчеловеков: «Пока я только думаю, ищу, гадаю». — «И долго думаете гадать?» — ​«Пока не угадаю…»




Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть