Кто был охотник, кто — добыча?

27.09.2018

Николай ИРИН

Сорок лет назад вышел в прокат фильм Эмиля Лотяну «Мой ласковый и нежный зверь», основанный на ранней повести Антона Чехова «Драма на охоте».

За два года до этого с лентой «Табор уходит в небо» Лотяну добился выдающегося успеха как у широкого зрителя (лидер проката 1976 года), так и у специалистов (победа на престижном фестивале в Сан-Себастьяне). Умело сплавив повествовательную мощь Максима Горького с броско поданными в жарком южном ключе этнографическими мотивами, Эмиль Владимирович на время утвердился в качестве постановщика, фактически единолично освоившего и властно закрепившего за собой специфическую жанровую нишу. Как правило, отечественные кинематографисты, экспериментировавшие с экзотикой-этнографией, столь грандиозного зрительского успеха не добивались. Допустим, шедевр Сергея Параджанова «Тени забытых предков» покорил европейских критиков, однако широкие массы на него не рвались.

Из повести Чехова Лотяну сделал заведомый экранный хит, решительно отжимая хитроумный первоисточник до «жестокого романса». На главные мужские роли были приглашены безупречно звездные Олег Янковский (Камышев), Кирилл Лавров (граф Карнеев) и Леонид Марков (Урбенин), центральная женская — сенсационно прославила нечеловечески обаятельную дебютантку Галину Беляеву, оператором выбрали обессмертившего себя эпохальной «Войной и миром» и поэтому знающего толк в съемках дворянского быта Анатолия Петрицкого; наконец, музыка Евгения Доги после выхода фильма обрела классический статус, однако на сей раз успех не бесспорен. Собрав у экранов 26 миллионов зрителей, фильм вызвал сердитые ухмылки у литературоведов. В чем же причина? Антон Павлович оказался слишком сложно устроенным или же сам Лотяну ошибочно принял рецепты, по которым сделал «Табор...», за универсалии?

Для зрителя, первоначально незнакомого с первоисточником и пытающегося определиться во время просмотра с экранным миром «Ласкового и нежного зверя», здесь реальный шанс предметно разобраться с механизмами масскульта, где упрощение не порок, а родовая черта.

«Мой ласковый и нежный зверь»

Олегу Янковскому и Кириллу Лаврову предписано в первую очередь играть милых, родных сердцу всякого честного человека русских дворян: население, похоже, совсем стосковалось по изяществу, лоску и «породе». У Чехова граф Карнеев и следователь Камышев — знатный богатый дохляк и незнатный небогатый здоровяк соответственно — намертво связаны отношениями взаимодополнительности. Карнеев вечно нудит и зовет к себе Камышева именно в качестве волшебного помощника. Это, к примеру, касается случая Оленьки, с которой Камышев заводит первоначальный бойкий разговор в домике лесничего просто потому, что Карнеев говорить с женщинами вовсе не способен. В сущности, именно Камышев, быстренько, за пять минут обесчестив Оленьку в графской «пещере» сразу после венчания с Урбениным, сделал ее, таким образом, легкой добычей для неумехи-графа. Позже Камышев поставит накушавшемуся Оленькой графу новую жертву — Наденьку. Такое плодотворное раздвоение годится именно для сложноустроенных произведений, но массовый потребитель жаждет иного. «Чумазый ничего не может», — декларировал персонаж Олега Табакова в другой экранизации раннего Чехова, «Неоконченной пьесе для механического пианино» Никиты Михалкова и, кажется, выражал весьма популярную в интеллигентской среде точку зрения. Но и сам «народ» чумазым быть уже не хотел: стало делом непрестижным.

«Мой ласковый и нежный зверь»

Олег Янковский в роли следователя и одновременно убийцы Сергея Петровича Камышева немыслимо хорош. Его стать, его сменные костюмы, его всепонимающая улыбочка доминируют настолько, что в финале, когда болезненного вида, явно стилизованный под Достоевского издатель бросает ему в лицо слова упрека, дескать, как же вам, Камышев, жилось все эти годы после убийства Ольги Урбениной, мы, и даже, полагаю, самые нравственные из нас, на автомате любуемся красавчиком-победителем, с недоумением воспринимая наигранную дидактику издателя-обвинителя. Это не твое кино, дотошный болезненный издатель. Это кино про красавцев и красавиц, про витальную силу людей и лошадей. Про цыганскую удаль и природную дикость. Про Россию, которую мы, ах-ах, потеряли. Он любил, она любила – красивые, изысканные, молодые. А потом все умерли. И никто, в сущности, ни в чем не виноват. Камышев от Лотяну, как явствует из финального закадрового текста, всего через год скончался от чахотки, отказавшись при этом от врачебной помощи — словно бы добровольно себя казня за убийство неуловимой возлюбленной. У Чехова, который пишет вещь с элементами игры и пародии, ничего подобного нет. «Я взглянул на Камышева, — рассказывает издатель в повести. — На лице его я не прочел ни раскаяния, ни сожаления». И это при том, что в повести Камышев убивает аж двух человек и заодно хорошо говорящего попугая. Похожая история с Оленькой. Чехов саркастически гвоздит ее, пускай словами ревнивца Камышева: «Глаза утомленные, но гордые развратом», «Глупая развратная дрянь», «Ранее я не знал, что червонцы могут растворяться в грязи и смешиваться с нею в одну массу». Даже подросток, которому, выйдя замуж за графского управляющего Урбенина, Ольга стала мачехой, в отчаянии жалуется, что та вечно кричит и злится. Чехов акцентирует непомерное тщеславие этой нищей «дочери личного дворянина» — сумасшедшего лесника, однако Лотяну, отыскав среди сотен претенденток безупречную красавицу с обаятельной игривостью в манере, Галину Беляеву, и сам любуется на нее через объектив кинокамеры, и зрителя вынуждает. «Развратная дрянь»? Пустое. Красавица, богиня, ангел. Наличная физическая реальность, будь то гениально вписанная в природный ландшафт дворянская усадьба, поразительно прочувствованные и снятые Анатолием Петрицким окрестные заросли, интерьеры, изобретательно спроектированные художником-постановщиком Борисом Бланком, костюмы один другого краше и эффектнее, наконец, «человеческий материал» — настолько завораживают чувственно одаренного Лотяну, что он безраздельно увлекается трансляцией мировой гармонии.

«Мой ласковый и нежный зверь»

Вот он, базовый принцип массовой культуры. Заглядываясь на те события, где доминировали темные мотивы, животные инстинкты, измены, разного рода насилие и предательство, масскульт меняет оптику, вынося сплошь оправдательные приговоры. Романтичный Лотяну с готовностью идет навстречу зрителям, которые думают о людях и человеческом мире, скажем, несколько менее трезво, чем Антон Павлович. Это совсем не плохо, и это никакой не грех. Возможно, мировая гармония, которая периодически локально воцаряется, в значительной мере обеспечена доброй волей и упрощенчеством, которые культивируются простаками. Довелось почитать отзывы и рецензии простых зрителей: люди радостно срифмовали любовь с кровью вслед за Лотяну, который выступил еще и в качестве сценариста. Люди после просмотра благоразумно, хотя бессознательно закрыли на замочек опасные комнаты, страшноватые залы, пребывание в которых выбило бы их из жизненной колеи.

Проблема этого фильма в другом: герои даже и раннего Чехова не дают оснований эмоционально разогнать фильм до стадии романтически окрашенной экзальтации — Чехов, конечно, самый трезвый из великих русских реалистов... В исходной повести наличествует выписанный барами из города хор, мельком помянуты цыгане, но не более того. Памятуя о беспрецедентном успехе «Табора...», Лотяну отдает цыганскому хору слишком много места. Причем дело не в количестве экранного времени, но просто музыкальная фонограмма блистательных, но периферийных для сюжета, хоров записана настолько основательно, настолько академично, будто должна была участвовать не менее чем в ответственном конкурсе на соискание «Грэмми». Это рвение по пустякам выдает излишнюю просчитанность постановочного замысла.

«Мой ласковый и нежный зверь»

Безбожно упрощая «Драму на охоте» и приводя тем самым в недоумение капризных литературоведов, меняя вдобавок авторское название на манкое, вкусное, чарующее, соблазняющее еще до начала просмотра, Лотяну устанавливает иную оптику. «Мне было душно», — заканчивается чеховская повесть словами отчаявшегося после общения с Камышевым, хотя и многое повидавшего, много передумавшего издателя. Так вот, чтобы было «свежо» и «красиво», вещь была переформатирована.

Неудивительно, что для фильма с подобными акцентами композитор Евгений Дога написал вальс поразительной эмоциональной силы и красоты. Фильм когда-нибудь, кстати, очень нескоро, выйдет из активного оборота, вальс же никогда. Дога гениально аккумулировал романтическое томление, которое, будучи не в силах долго оставаться равным себе, внезапно развивается до стадии экстатического восторга.

Если определить фильм в соответствующую ему нишу, он сверкает, радует и даже... учит. Учит, повторюсь, смирению перед той глубинной и, скорее, неискоренимой народной тягой к периодической праздничности, даже и к всепрощающей некритичности, которые зачастую бесят проницательную интеллектуальную публику.


Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть