Остапа понесло

13.07.2018

Николай ИРИН

Ровно полвека назад в прокат вышла экранизация второй части легендарной дилогии Ильи Ильфа и Евгения Петрова — «Золотой теленок». Постановку осуществил сценарист и режиссер Михаил Швейцер, за три года до этого виртуозно воплотивший на экране производственный роман Валентина Катаева «Время, вперед!».

Лента по Катаеву до известной степени может рассматриваться как подготовка к «Теленку». Совпадают время действия (1930-й), стилизованный под черно-белую хронику изобразительный ряд, ключевые исполнители (Сергей Юрский и Леонид Куравлев). Похоже на то, что Швейцер делал идеологически выдержанную картину об энтузиастах первой пятилетки, предварительно получив обещание властей разрешить ему в случае успеха экранизировать Ильфа и Петрова, давно превратившихся в любимцев нашей интеллигентной публики, однако по-прежнему вызывавших у партийной цензуры настороженное отношение.

Правомерно рассматривать «Время, вперед!» и «Золотой теленок» как дилогию, первая часть которой многое проясняет во второй. Исходные литературные шедевры — производственный и плутовской романы — Швейцером стилистически сближены, если не уравнены. Первый словно бы дает официальную точку зрения на общество, второй рассказывает про теневой мир, а вместе они обеспечивают социально-психологическую стереоскопию. Это предельно интересно, сильно и продуктивно. Между прочим, в очередной раз приходится говорить спасибо советской идеологической машине, которая, беспокоясь о всего-навсего равновесии, ненароком продюсировала вот такие выдающиеся проекты. Впрочем, сегодня все внимание «Золотому теленку», где Остап Бендер впервые обретает плоть и кровь.

«Золотой теленок»Есть немало таких взыскательных кинозрителей, что именно Юрского почитают в качестве лучшего и даже безукоризненного Остапа Ибрагимовича. Их завораживает «грустный» Бендер, которому присуща акцентированная рефлексия. Не станем ввязываться в бесплодную дискуссию, отметим лишь, что легендарные экранизации «12 стульев» от Леонида Гайдая и Марка Захарова по определению комедии, там исполнителям Остапа попросту предписывалось гротесковое поведение. К тому же за три года, которые прошли с момента действия «12 стульев» до событий «Золотого теленка» Бендер повзрослел и помудрел. Так или иначе, Сергей Юрский поразительно сочетает природную ловкость «турецкоподданного» плута с тайной грустью нашего интеллигентного современника. Да-да, и нашего теперешнего — тоже, потому что Швейцеру удалось достать из исходного романа и воплотить на экране универсальные смыслы, которые актуальны сегодня, как никогда.

Известно восторженное высказывание Владимира Набокова о книгах Ильфа и Петрова. Кроме прочего, писатель отмечал, что в романах о Бендере каждый персонаж внутренне свободен, а потому может позволить себе самые смелые высказывания. Возможно, применительно к исходным текстам это утверждение правомерно, однако Швейцеру уж точно удается нечто противоположное: его Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-Бей находится в рабстве у престижных умозаключений и умонастроений. Талантливая жертва «общих мест» попадает в плен соответствующих фантазий, а потому терпит закономерный крах.

В конце первой серии, украдкой поглядывая в объектив и тем самым разрушая иллюзию жизнеподобия совсем в стиле Бертольта Брехта, Юрский читает базовый монолог Остапа, где, сильно важничая, тот по виду предъявляет соратникам свежеиспеченную папку «Дело Корейко», а по сути — свой роковой психологический изъян. «Голуби вы мои! Мои маленькие друзья! В этой папке есть все: пальмы, девушки, голубые экспрессы, синее море, белый пароход, малопоношенный смокинг, лакей-японец, платиновые зубы, носки без дырочек, собственный бильярд, а самое главное, власть, уважение, слава, которую дают деньги», — в экранизациях, где акцент будет делаться на яркости бендеровского плутовства, подобные коллекции Остаповых фантазий закономерно пойдут ему в плюс.

«Золотой теленок»Но поставивший на стилизацию под документ Швейцер регулярно опрокидывает Остапа в его собственную глупость, осуществляя очную ставку комбинатора-командора с его же социально-психологической ограниченностью.

Швейцер вполне в духе своего времени сверяет безумные потребительские порывы вечно взвинченного Остапа со спокойным дыханием народного тела, составные части которого, кажется, больше всего на свете хотят быть равны самим себе. Режиссер делает это вроде бы не выходя за рамки текста Ильфа и Петрова, всего лишь незаметными изобразительными средствами обеспечивая плотность быта. В его «Золотом теленке» есть основательный уклад, есть плотные группы и неуправляемые толпы, появляется даже знаменитая Одесская лестница из «Броненосца «Потемкина»: именно там Остап променяет реально доступное человеческое общение с Зосей Синицкой на нелепую фантазию про Рио, где полтора миллиона жителей будто бы единообразно обряжены в белые штаны. Пространство исходных романов во многом условно, во всяком случае, гротескно оформлено. Швейцер словно бы показывает мир таким, каким он дан нам в непосредственном ощущении: сохраняя в неприкосновенности фабулу, утапливает жанровых персонажей в окружающую среду. И среда эта радикально Остапа переозначивает: его дарование по-прежнему бесспорно, его стремление приподняться над нищетой и суетой толпы, над ограниченностью мелких жуликов, вроде Балаганова с Паниковским, хорошо понятно, однако зависимость его сознания от пропагандистских клише самого дурного толка постепенно начинает ужасать.

«Золотой теленок»Когда анонс недавнего сериала из жизни миллионеров «Садовое кольцо» открывают фразой «богатой и успешной Вере Смолиной можно было только позавидовать», воскрешают ту самую глуповатость, которую, казалось, давно и навсегда похоронили в наших национальных пределах Ильф с Петровым и Швейцер с Юрским. Начитавшийся общих мест, нахватавшийся пропагандистской дури буржуазного толка, Остап точно так же отождествлял «счастье» с властью, славой и деньгами, как предлагают это потенциальным комбинаторам новые соблазнители. Пересматривая фильм «Золотой теленок», начинаешь по-новому воспринимать такие, как казалось прежде, обаятельные речевые обороты Бендера. Например, фраза «господа присяжные заседатели» выдает в исполнении Юрского тотальную зависимость Остапа от потенциальных восторженных зрителей. История от Ильфа и Петрова — пускай комически сниженное, но все равно социологически бережное описание тяжелой человеческой реальности: миллионы простаков трудятся за хлеб насущный, при этом десятки тысяч сытых и влиятельных пишут лозунги с партийными директивами, а другие десятки тысяч, уже ловких, воруют из дамских сумочек или даже из государственной казны. И вот Остапу почему-то показалось, что он воистину сверхчеловек: лидер заветного, малолюдного, вдобавок предельно эффективного теневого измерения. Ведь он же разбирается в скрытых социальных отношениях и подпольной бухгалтерии лучше, чем НКВД и фининспекция! На этом основании выдумывает, что и психическая жизнь у него какая-то особенная, уникальная. «Голуби вы мои! Мои маленькие друзья!» — Юрский поразительно играет самонадеянность талантливого человека, решившего, что является лидером закономерно, по его мнению, доминирующего меньшинства, в то время как его голова переполнена отбросами массовой культуры самого дурного толка.

Невероятно интересны периодические выходы Остапа из тени в свет: выступление на митинге по поводу автопробега, противостояние уличной толпе, обнаружившей, что слепец Паниковский на деле зряч, захват Остапа силами химзащиты в процессе учений по гражданской обороне или, например, шедевральный эпизод задержания воришки Балаганова в трамвае, когда Бендер вынужден делать вид, что прощальные слова спалившегося на пустяке глупого подельника обращены не к нему. Швейцер, повторимся, топит великого комбинатора в толпе, и внимательный зритель, которого уже взбесили механически воспроизводимые Остапом речевые обороты, ощущает, что дистанцирующийся от толпы командор ей сродственен. Однако он хуже, чем толпа, потому что не осознает, как в процессе вынужденного совместного дыхания, обоюдного касания тел и психических миров напитывается клише, общеупотребительными пороками вроде зависти к роскоши, влечения ко всем без разбора красивым девочкам, у которых «есть одна маленькая штучка», ненависти к повседневной рутине и негласно принятому в обществе жизненному стандарту. Юрский мастерски добавляет своему персонажу краску «злость» и обертон «презрение», отчего Остап Бендер перестает быть плутом, комбинатором, обаятельным затейником. Он превращается в машину по воспроизводству психических клише, воистину в автомат. Особенно хороши предфинальные эпизоды в Черноморске: студенческий обед с навсегда потерянной Зосей и ее мужем-художником, попытка вытребовать обратно отправленный было наркому финансов миллион.

«Золотой теленок»У американского режиссера Фрэнка Капры была тонкая картина с говорящим названием «С собой не унесешь», финалу «Золотого теленка» оно идеально подошло бы в качестве подзаголовка. Всего через год Юрский блестяще сыграет в фильме «Король-олень» министра Тарталью, не столько даже подлеца, сколько автомат по производству себялюбивых фантазий. Остап, защищающий от жадных румынских пограничников свои шубы, обороняющий развешанные по всем телу бриллианты, — уже готовый Тарталья. Попытка конвертировать живую жизнь в личные материальные ценности бессмысленна. Любопытно, что еще недавно энтузиазм масс, которому уделено достаточное место не только во «Время, вперед!», но и в «Золотом теленке», маркировался в российском общественном сознании недоверием и сарказмом, зато воодушевление ловких ребят «из тени» вроде Бендера и его обаятельных соратников, напоминающих, кроме прочего, свиту Воланда, отзывалось у нас благоговейным восторгом. Постепенно обнаружилось: пресловутые «бранзулетки» мало того что труднодоступны, так еще и малопригодны — воистину, этого нам с собой не унести. Железобетонно оформленные фантазии и сильные материальные привязанности убивают в человеке живое.

«Золотой теленок»«Золотой теленок» с годами только выиграл. Поменялась общественная формация, но остались прежними очевидные, что называется, общечеловеческие ценности. Соблазны доказали свою проблематичность, Остап Бендер — свою непотопляемость. Сергею Юрскому удалась сложная натура на материале, который располагал, скорее, к комикованию. Его магнетический взгляд, отзывчивая по отношению ко всякому драматическому повороту пластика, низкий голос, богатое интонирование — незабываемы. Выразительны Балаганов Леонида Куравлева, Паниковский Зиновия Гердта, Зося Светланы Стариковой и Козлевич Николая Боярского. Отдельный восторг сливающемуся с толпой, но не устающему поражать нас своеобразием манеры Александру Ивановичу Корейко в исполнении Евгения Евстигнеева. Конечно, не случилось бы этого подробного, достоверного мира без оператора Сергея Полуянова и художника Абрама Фрейдина.


Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть