Кому революция мать родна?

08.06.2018

Николай ИРИН

Ровно 50 лет назад в прокат вышел полнометражный дебют Глеба Панфилова «В огне брода нет». Автор давно миновал пору юности, за плечами были химический факультет Уральского политехнического института, работа на производстве и в НИИ, а потом резкая смена профиля — Панфилов превратился в завотделом пропаганды и агитации Свердловского горкома ВЛКСМ, почти сразу вступив еще и в ряды КПСС. Провинциальный карьерист? Ведь именно в таком стиле принято с некоторых пор трактовать социально-политическую активность эпохи социализма. Между тем этот явно сориентированный на лояльность режиму человек осуществил постановку, которая, не противореча постулатам советского агитпропа, являет собой образец внутренней свободы.

Готовя дипломную работу в рамках учебы на Высших режиссерских курсах, Панфилов демонстрирует нетипичную для дерзких молодых постановщиков той поры скромность: смиренно обращается за помощью к маститому и тоже ведь по самое горло увязшему в советском официозе писателю Евгению Габриловичу. Евгений Иосифович ровно в два раза старше, примерно в возрасте своего нового соавтора он дебютировал как сценарист «Последней ночью» — фильмом про Октябрьское восстание 1917-го в Москве, за который постановщик Юлий Райзман был отмечен Сталинской премией. Впрочем, скорее всего, кооперируясь с мэтром, Панфилов ориентировался на сравнительно недавнего «Коммуниста», где с помощью качественной драматургии Габриловича актером Евгением Урбанским был создан образ своего рода новомученика. Теперь Панфилов явно стремится сделать нечто подобное на «женском материале». Впору воскликнуть: до чего расчетливый молодой человек! Впрочем, не есть ли это лучший комплимент режиссеру-постановщику?

Пересматривая сегодня советскую картину, убеждаешься, что расчет был безупречным. Даже самый предвзятый и самый въедливый подход не позволяет найти в полуторачасовой ленте слабое место, прокол, трещинку, сбой ритма, неточную склейку или актерский прием, выродившийся с течением времени в архаику. Фильм придуман, снят и собран человеком с железной волей и с точным видением конечного результата уже на стадии отбора исполнителей и натуры. Приступая к реконструкции былинных уже событий Гражданской войны, режиссер не захлебывается эффектными визуальными фантазиями, а досконально продумывает устройство декораций и соотношение крупностей, подчеркивая выразительность актерских силуэтов прихотливым движением камеры. Здесь, впрочем, необходимо отметить всю съемочную группу, чей воистину творческий подход делает предельно достоверным как визуальный, так и акустический план фильма. Звукооператор Георгий Салье, художник-постановщик Марксэн Гаухман-Свердлов и совсем уже невероятно работающий здесь оператор Дмитрий Долинин — полноправные соавторы Панфилова.

«В огне брода нет»

Стилизованный под хроникальный перебор частных обстоятельств сценарий Габриловича и Панфилова — не меньше чем революция в кинодраматургии. Кстати, в двух своих последующих работах, «Начале» и «Прошу слова», Панфилов, в сущности, повторит его открытую структуру с той лишь разницей, что уберет внешний драматизм и гибель главной героини, которую неизменно играет Инна Чурикова. Живет некая простоватая русская женщина из низов, в данном случае Таня Тёткина, которая совершенно себя не осознает, а при этом с жадным любопытством приглядывается к окружающим людям и событиям, силясь хоть сколько-нибудь разобраться в мироустройстве. Живет-живет, трудно работает, плохо соображает, неумело флиртует, сомнительно рисует, наконец, бессмысленно гибнет. Спрашивается: на кой ляд нам эта антигероиня с ее антипоступками? Первые зрители, между прочим, негодовали: как можно, дескать, было выбрать в главные героини настолько некиногеничную актрису, вдобавок поручив ей роль, лишенную серьезного психологического наполнения?!

Простота картины обманчива, на деле устроена она так. Все до единого персонажи, кроме Тани, устроились на войне вполне себе удачно. Это звучит страшновато и даже провокационно, однако, если разобраться, те люди, которые выживали в военную годину, так или иначе находили социальные механизмы и психологические основания для некоего комфорта — умеренного, но все-таки достаточного для нормального функционирования тела и ума. В подавляющем большинстве фильмов о войне авторы беззастенчиво убирают все «хорошее», оставляя единственно трагические перипетии, отчего происходит сильный перекос в сторону героической патетики, а фальшь зашкаливает и в конечном счете отталкивает. Габрилович с Панфиловым на примере многочисленных эпизодических персонажей показывают правомерность жестокой поговорки «кому война, а кому мать родна».

«В огне брода нет»

Мать родна — коменданту санитарного красноармейского поезда Фокичу (Михаил Глузский),бесстрашному инвалиду-большевику, горячо заинтересованному в мировой революции и всеобщей гибели классового врага. Мать родна — комиссару поезда Ивану Игнатьичу Евстрюкову (Анатолий Солоницын), в недавнем прошлом лихому рубаке-кавалеристу, сосланному в тыл по ранению до полного выздоровления. Эти двое честно и добросовестно исполняют роли поведенческих образцов, потому не могут позволить себе ни малейшей слабости. Так, Евстрюков явно озабочен отсутствием в его жизни близкой женщины, отчего особенно ревниво поглядывает на беззастенчивые шашни со всеми нижестоящими мужиками бывалой медсестры Марии (Майя Булгакова). При этом сблизиться с ней, выйдя из ответственной роли комиссара, не может, в конечном счете сбегая вместе с пехотой под белогвардейские пули — получается, от мужской нереализованности. Мария, в свою очередь, бежит следом за Евстрюковым, отрабатывая роль полковой жены, верной до срока, день за днем использующей яростную мужскую агрессию военной поры на свое благо и в свое удовольствие.

Простые красноармейцы в перерывах между сражениями закономерно озабочены, как бы им сходить «по бабам». Для иллюстрации соответствующих настроений введена парочка антиподов: сильный, с ярко выраженным животным инстинктом боец Зотик (Михаил Кокшенов) и слабый, неумелый «в энтом деле» боец Алеша Семенов (Михаил Кононов). Будучи во временном тыловом резерве, вечно рыскают по окрестностям в поисках легкой поживы. Алеша даже знакомится с Таней Тёткиной и пытается овладеть ею, кажется, придурковатой и доступной, будто военным трофеем. Когда это не удается по причине крайней неопытности бойца, Семенов принимается работать над тем, чтобы создать у товарищей иллюзию: Тёткина успешно подчинена, находится под полным его контролем. Но когда Таня — единственная здесь, кто не принимает на себя никакой роли, — наивно и чистосердечно принимается задаривать Алешу подарками, тот паникует: «Боюсь я ее. Может, больная она, психическая!» Немудрено: Тёткина ломает ролевой расклад, рушит комфортную для бойца картину мира. Даже и художник из агитвагона Мастенко (Вадим Бероев), опознавший в Тане талантливую натуру, очевидным образом на войне паразитирует, лепит примитивную агитживопись на холсты и доски, не забывая при этом о важной для его самосознания роли: «Это тебе, Тёткина, сам Мастенко говорит!» Все эти люди смотрят на себя чужими глазами, обязательно примеряют себя к чужим мнениям и общепринятым стандартам, Таня — нет, и, возможно, по глупости.

«В огне брода нет»

Ближе к финалу появляется еще и белогвардейский полковник (Евгений Лебедев), который выступает в качестве грамотного резонера — эксперта по живописи и духовности одновременно. Этот набитый знаниями и убеждениями человек тоже станет экзаменовать совершенно пустую Тёткину, но уже с позиций, если угодно, высшего разума. Полковник знает словечки «всеобщая гармония» и «благодать», уверенно жонглирует категориями «любовь к России» и «вера». «Эх, Танька! Марксизм тебе нужен, марксизм, марксизм и опять марксизм!» — терроризировал глупую темную девку Фокич. «Бабе надо терпеть!» — учил ее жизни влюбленный в привлекательную роль вооруженного альфа-самца Алеша Семенов. «Девка ты, а не баба!» — самоутверждалась за счет не знавшей плотской близости Тани гулящая Мария. «За веру нужно страдать!» — важно декламирует теперь богословски подкованный аристократ. Эта остроумно организованная драматургическая конструкция вынуждает нас разрываться между двумя взаимоисключающими чувствами: хочется максимально дистанцироваться от Тани, которая, не правда ли, совершенно не годится на роль главной героини фильма, но одновременно мы не можем принять как должное поведение ее «критиков» и «учителей» — пугающих, подавляющих, соблазняющих, доминирующих. Что же делать? Фильм разрешает нам полную свободу самоопределения. Для сравнения припомните, как властно, где-то даже бесцеремонно, принуждают нас к однозначному выбору и безальтернативному выводу такие структурно похожие картины, как «Андрей Рублев» и «Восхождение».

Порой сирота Тёткина механически повторяет за своими символическими «отцами-матерями» присущие им обороты «погубить всех мучителей», «скорей бы мировая революция», «народ бедует» и, наконец, «в огне брода нет», однако тонкая разработка материала постепенно подводит нас к прозрению: героиня Чуриковой здесь структурно разнесена со всеми прочими, она одна — неуловимый в своих проявлениях живой человек, остальные — уже забронзовевшие болванчики жанрового происхождения. Получается, «В огне брода нет» — еще и «кино про кино». Поразительно, но в финальном объяснении Тани и полковника очистительного смеха больше, чем подавляющего страха. Когда ловко использующий приемы формальной логики белогвардеец загоняет Таню в капкан, к собственному удовольствию подловив ее на нежелании страдать за веру, а потом предлагает все-таки выбрать время экзекуции — «завтра или сегодня», Чурикова отвечает за Тёткину: «завтра» — в режиме воистину здорового абсурда. Кино не должно пугать, искусство не имеет права спекулировать на страхе — ее «завтра» звучит как выход за пределы советской идеологической конвенции, подразумевавшей отдачу человеком государству всего себя в обмен за некие, чаще призрачные, социальные гарантии. Белогвардейский полковник, который здесь ничем не отличается от красного Фокича, полагает, что девчонка целиком в его власти, но сама Таня почему-то уверена, что до завтра может много чего случиться и что страдание по воле себялюбивых земных властителей не есть что-то обязательное.

«В огне брода нет»

Последующая Танина гибель — следствие ее спонтанного добровольного выбора, а не стороннего идеологического произвола. Самое удивительное, что даже в момент смерти героини Габрилович с Панфиловым оставляют нам свободу трактовки: определение «дура-баба» не будет тут ни оскорблением, ни преувеличением, ни снижением образа. Специфика этого фильма, мощь этого философского посыла в том, что они обещают человеку достоинство с прощением вне зависимости от количества и качества его «добрых дел», которыми зачастую вымощена дорога в ад, и вне зависимости от уровня его дарования или ума.


Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть