Что за «Беда»?

15.03.2018

Николай ИРИН

Сорок лет назад, 13 марта, на экраны страны вышел фильм Динары Асановой по сценарию ленинградского писателя Израиля Меттера с лаконичным и плохо продаваемым названием «Беда». Картина рассказывала о том, как спивается 37-летний рабочий Слава Кулигин (Алексей Петренко), и формально легко подверстывалась к вдохновленной партией и правительством борьбе за социалистическую нравственность. Выпустили «Беду» умеренным количеством копий, собрали соответственно небольшую аудиторию в 14 миллионов зрителей. Пересмотреть и переосмыслить сегодня эту постановочно скромную ленту интересно и поучительно.

Асанова только что сделала на «Ленфильме» две картины «школьной тематики», которые были восторженно приняты зрителями, обласканы критикой, увенчаны государственными наградами. Именно поэтому открывающий «Беду» вокальный номер (пара школьниц старательно распевает по нотам стилизованную под безобидный вальсок весьма драматичную на деле песню Булата Окуджавы) следует воспринимать в качестве остроумной обманки от постановщика. «Мы сами себе сочиняем и песни, и судьбы» — Асанова резко меняет на этих строках модус повествования, внезапно давая вместо аккуратных школьниц битого жизнью старичка, извлекающего из-под снега пустые бутылки. Режиссер демонстративно отказывается следовать в фарватере прежнего успеха, не желает тиражировать свою фирменную проблематику.

Сюжетное ядро картины обманчиво. «Беду» легко принять за нравоучительное назидание, за памфлет, даже за пропаганду. Возможно, на сознательном уровне и сама Асанова делала нечто подобное. Но все же по своей природе Динара Кулдашевна не режиссер-демиург, а режиссер-наблюдатель. Из противоречащих друг другу стилевых решений, из спонтанных наблюдений и собственных житейских конфликтов рождает она странное, пожалуй, даже загадочное кинополотно, которое совершенно к «теме пьянства» не сводится.

Любопытная информация о конфликте Асановой со сценаристом Меттером. Израиль Моисеевич был человеком совершенно другого поколения, на 33 года старше. Он написал вещь о драме пожилой матери, которая воспитывала Славу в одиночку, а в последний период жизни столкнулась с крахом надежд, бытовым хаосом, социальным и физиологическим падением «кровиночки». Меттеру на момент съемок 68, Асановой — 35. Поэтому она куда больше интересуется линией «молодых» — Славы и его жены Зинки (Лидия Федосеева-Шукшина), — и явно правит сценарий в этом направлении, вплоть до последней четверти фильма, где мать зримо и властно выходит на передний план. До той поры Алевтина Ивановна Кулигина (Елена Кузьмина) подается в качестве непроявленного статиста.

«Беда»

В титрах Асанова недвусмысленно подчеркивает первенство именно Славы Кулигина, который прописан там по имени-фамилии. Зато две причастные к нему женщины обозначены через свои социальные роли, как «жена» и как «мать». В то же время название «Беда» вызывает некоторое недоумение, маркируя всю историю с позиции женщины. Название отсылает к исходному замыслу Меттера и доказывает достоверность информации о концептуальной борьбе сценариста и постановщика. Асановой удалось на чужом исходном материале мощное универсальное высказывание.

Чрезвычайно важно то, что Асанова — человек пришлый. Родилась и вплоть до поступления во ВГИК прожила в Киргизии. После московского десятилетия переезжает на очередное новое место, в Ленинград. В «Беде» поражает отсутствие интереса к семейному преданию главного героя, собутыльников, Зинки или матери. Прошедшее время, которое, как правило, обусловливает в картинах социальной проблематики теперешние беды протагониста, не является для Асановой хоть сколько-нибудь существенным фактором. Кочевница, не ангажированный представитель иной культуры, она не валит вину на советскую власть, в чем уже и тогда преуспевала столичная творческая интеллигенция, или на национальный характер, что по сию пору принято делать в кругах, где русских презрительно именуют «ватниками». Авторская точка зрения на социально-психологическое убожество, которое поставлено в центр, уникальна и методологически продуктивна. У этого фильма и у автора стоило бы поучиться многим нынешним драмоделам.

Меттер и Асанова организуют «традиционную» пьяную драку на поселковых танцах, в дело идет даже разбитая бутылка, однако ни «интересной» поножовщины, ни крови, ни жертв нет. А когда появилась драматургическая необходимость отправить главного героя на зону, обошлись разбитием окна в поселковом магазине, кражей двух бутылок водки и недолгим сопротивлением работникам милиции. Мастерство, с которым Асанова избегает изощренной «психологии», одновременно убеждая внимательного зрителя в наличии у каждого, включая самых низовых персонажей, значительного внутреннего объема, восхищает.

К этому произведению не стоит относиться со снисходительной брезгливостью к его кажущейся простоте или, наоборот, подсюсюкивая его обманчивым сентиментальным обертонам. На сетевых форумах часто повторяется мысль о том, что страшный фильм заканчивается трогательным единением все претерпевшей, все простившей мудрой матери и ее опустившегося сына. Формула «родная мать — единственный человек, который никогда не предаст» с регулярностью там повторяется и тоже не имеет никакого отношения к асановскому шедевру. Достаточно указать на то обстоятельство, что долгое время сознание Славы Кулигина занимает одна-единственная мысль: не нагуляла ли законная супруга их вроде бы совместного ребенка от другого мужика. «Неохота ишачить на чужое дитя», — бормочет Славка на пьяную и на трезвую голову, постепенно дискредитируя саму идею «кровное родство надежнее и выше всего».

«Беда»

За всех людей, предъявленных экраном, не больно, ибо они стоически не жалуются, не стыдно, ибо они поразительным образом сохраняют Божью искру даже в самом неприглядном виде. За них обидно, потому что им всем, изначально красивым и таким родным, элементарно не хватает горизонта, недостает социально-психологического объема. Славка учился в школе лучше всех, культивировал туманную мечту «о самолетах», не окончил, приобрел рабочую специальность, потом «как все» завел семью и тоже «как все» запил. «Ишачить», образовывать семью и напиваться до отключки — это у них в поселке наличная социальная образность. В качестве культурного бонуса прилагается песня Пахмутовой — Добронравова «Надежда». В одном из значимых эпизодов Асанова сталкивает в кадре архаичную телегу, запряженную лошадью, и предельно модных по тем временам спортсменов в трусах и на лыжероллерах. Забавно, что руководитель продвинутой спортивной секции горланит во всю ивановскую ту же самую «Надежду», что и местные любители алкоголя.

Самолеты периодически пролетают над поселком, а в это время под ними прочесывают заросли мужички в поисках не грибов с ягодами, но стеклотары. Асанова дает проблему пьянства в качестве драмы цивилизационного порядка. В патриархальном обществе человек переходил от одной своей социальной роли к другой автоматически. Никакой свободы выбора в плане жениться — не жениться, рожать — не рожать, даже и пить — не пить у человека не было. Некоторые кадры «Беды» напоминают о страшных начальных эпизодах легендарной «Матери» Всеволода Пудовкина, где отец славного дореволюционного семейства последовательно сносит в кабак все значимое домашнее имущество, пока дело не доходит до настенных часов. Пьяный отец снимает тогда гирьку и останавливает само время — национальное, историческое. Революция, что бы про нее ни говорили недоброжелатели, запустила наши исторические часы заново. Однако шестьдесят лет спустя сформировалась новая ситуация: у простого советского человека много реальной свободы, уйма времени и сил, но социальная образность катастрофически отстает. Это противоречие обнаруживает себя даже на уровне чудовищно унылого поселкового ландшафта, Асанова оставила в этом смысле достоверный визуальный документ, объясняющий в скором кризисе и крахе Советского Союза почти все.

Милицейский начальник внушает в очередной раз задержанному Славику: «Кулигин, а ведь у тебя шикарная жизнь! Ты идешь — куда хочешь, с кем хочешь, когда хочешь. Деньги тратишь направо и налево, и никаких забот». Чистая правда, которой, впрочем, и теперь не способны осознать хулители советского режима из так называемых «хороших семей», где попросту были иные жизненные стандарты. И кстати, зрителей, которые отважатся посмотреть на персонажей «Беды» слишком уж свысока, хочется предостеречь от верхоглядства: хроника хроникой, но одновременно Асанова достигает здесь высочайшего уровня абстрагирования. Все без исключения люди периодически «забываются», так или иначе отстраняясь от суровой жизненной эмпирии. Водка из «Беды» — очевидная метафора, вполне годится для обозначения любого наркотика, от фитнеса и бега трусцой до занимательного чтения и турпоездки.

«Беда»

Поступив «как все», прямодушный Славка попадает в капкан: он автоматически становится отцом, однако свыкнуться с этим положением не может, отцовства этого не признает. Новое время и новый социальный статус «свободного советского человека, запустившего самолеты и космические корабли», закономерно требует от него свободного мышления. Славка честный, где-то в глубине души осознает, что по-прежнему остается «винтиком», что не сам принимает решения. Слова милиционера, дескать, все хлопцы хвалят Славкину жену, воспринимает самым неожиданным образом, как всеобщее признание ее неверности. Этот поселок поет современные песни, но живет по законам архаичной слободы. Поразительна в этом смысле реплика соседки, к которой главный герой обращается с просьбой подтвердить или опровергнуть неверность жены: «У тебя старуха-мать есть? Вот ее и пытай!» Раз нет отца, в патриархальной семье за все несет ответственность самый старший и будто бы на этом основании самый опытный. В результате Славка отрекается от по-настоящему гордого звания «свободного человека», которому элементарно не в силах соответствовать: сначала упорно отказывается признавать свое отцовство, а потом совершает преступление, чтобы поменять мир свободы на мир гиперпорядка, на тюрьму.

Таким образом, Славка вынуждает Зинку с ним развестись, избавляясь тем самым еще и от звания «мужа». Но конечной целью его метафизического путешествия является тотальная утрата свободы: оказавшись на территории гиперпорядка и сверхрегламентации, Славка вызывает туда Алевтину Ивановну! Поразительны последние двадцать минут фильма: приехавшая на побывку мать общается с сыном исключительно на темы телесности, что обозначает регресс героя к статусу младенца, к стадии полного материнского контроля. «А у тебя здесь быстро волосы растут!», «Давайте постираю!», «Вкусные пирожки!» — не стоит воспринимать ее беззаветную заботу исключительно в позитивном ключе. Для того чтобы предостеречь от иллюзий наиболее сентиментальных зрителей, Асанова дает эпизод, где при досмотре безобидная старушка-мать преподносит сотрудникам далекого северного лагеря несколько бутылок водки со словами «ведь у вас здесь она дороже». Становится окончательно ясно то, что уже подозревалось: у пьющего сына и его будто бы страдательной старушки-матери одна образная система и одна система ценностей. Происхождение яблочка от яблони очевидно: в финале мать поэтому долго смотрит на невызревшие, несобранные, уничтоженные зимним морозом бесполезные плоды.

При этом Асанова сделала фильм удивительно чистый, светлый и уравновешенный. Это ощущение вызвано тем, что автор оставляет внутренние территории своих предельно неблагополучных героев в неприкосновенности. Не судит их, даже и не ищет причин неблагополучия, просто дает людям высказаться, а судьбам состояться. Тонкая работа в духе русской гуманистической традиции, однако свободная от зачастую спекулятивного социального критицизма.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть