Про белых и пушистых

15.09.2017

Николай ИРИН

15 сентября 1977 года на экраны вышел знаменитый фильм Станислава Ростоцкого «Белый Бим Черное ухо», созданный на основе одноименной повести воронежского прозаика Гавриила Троепольского. Режиссер в этот момент находился на пике карьеры. Две его предыдущие ленты — «Доживем до понедельника» и «...А зори здесь тихие» — удостоились как горячего зрительского приема, так и Государственных премий СССР.

Новая работа не стала лидером проката, скорее всего, по причине большой продолжительности, однако, согласно зрительскому опросу, была признана лучшей кинокартиной года, а спустя три года удостоилась Ленинской премии, что являлось высшей формой официального признания. Ростоцкий разделил радость успеха с исполнителем главной роли Вячеславом Тихоновым и оператором Вячеславом Шумским. Любопытно, что премия была вручена по разряду «за произведения литературы и искусства для детей».

Картину обычно так и воспринимают — как «манифест доброты» и наглядное пособие, призванное воспитать подрастающее поколение в духе сочувствия всему живому. Сегодня этот фильм вызывает очень противоречивые чувства. Разобраться в его структуре, значит, попытаться понять устройство позднесоветского государства. Проанализировать, не приукрашивая, не заискивая и не подменяя понятия, — единственно правильное, даже спасительное решение как для памяти выдающихся мастеров экрана, так и для страны сегодняшней.  

Дети играют в этом фильме существенную роль, однако же факультативную. В центре находится пожилой и очень усталый человек, Иван Иванович (Вячеслав Тихонов), о котором известно немногое. Во-первых, он фронтовик, чье сердце со времени Великой Отечественной поражено осколком. Во-вторых, четыре года назад у него погиб сын, а год спустя умерла от горя жена. Живет он в полном одиночестве, увлекается писательством, по возможности пристраивая свои тексты в литературные журналы. В исходной повести Иван Иванович прежде был журналистом, но в фильме никаких указаний на это нет.

«Белый Бим Черное ухо»В «Белом Биме...» доминирует мотив угасания, одиночества и тоски. История совместного проживания старика и собаки только началась, но Иван Иванович почему-то уже произносит мантру «все будет хорошо, Бимка, все будет хорошо», словно сам ни в какое благополучие не верит. «Хорошие люди» количественно, может, и превосходят здесь «плохих», однако в результате оказываются слабее, а пес погибает. Все это некоторым образом напоминает древнегреческую трагедию: тяжелый рок, обреченность, невозможность повлиять и спастись, бессмысленность молитвы и тщетность надежды.

«Белый Бим...» — кино, конечно, не детское, с душной атмосферой и тяжелыми бессознательными предчувствиями. То, что обычно принимают за назидательность и трогательность, есть сдача, капитуляция, материализация внезапно нагрянувшего позднесоветского социального страха. «Трогательность», впрочем, эпитет по-своему уместный: «Белый Бим Черное ухо» усердствует в том, чтобы брать зрителя за самые беззащитные участки: напрямую, игнорируя этапы доказательного драматургического строительства. Показательно, что ровно ту же самую повествовательную стратегию волюнтаристского нагнетания тревоги позже использует в своей картине «Иди и смотри» Элем Климов, чье имя было начертано на боевом знамени Пятого съезда кинематографистов, решительно свергнувшего советских «киногенералов» во главе как раз с Бондарчуком и Ростоцким.

В конструкциях такого рода, последовательно поднимавшихся на щит кризисным уже Советским Союзом, «страдание» дается в качестве бытийной доминанты. При этом художники, искренне ищущие ответов на серьезные вопросы, как умеют, апеллируют к Писанию. Климов выносит строки Вечной книги в название, а у Ростоцкого Иван Иванович мягко, но настойчиво упрекает Бима в том, что тот изорвал «Библию для верующих и неверующих», хотя и принадлежащую перу председателя Союза воинствующих безбожников Емельяна Ярославского, но все равно характеризующую главного героя как человека, задающего себе и миру так называемые «последние вопросы».

Что же, если авторский коллектив предлагает нам, зрителям, религиозный ракурс, пойдем у них на поводу. Но с этой точки зрения фильм становится совсем уже уязвимым: никак не обосновано сюжетом разделение персонажей на «добрых» и «злых». Обычно в советском кино безусловными негодяями выступали только нацисты и сотрудничавшие с ними предатели из своих, даже белякам и кулакам, не говоря уже о спекулянтах с махинаторами, требовалось предъявлять некоторое количество задокументированных сюжетом проступков. Однако в «Белом Биме...» герои этически маркированы сразу, с первого появления в кадре. Раз протагонист — во всех отношениях положительный Иван Иванович, значит, моральные оценки в мире этого фильма напрямую связаны с ним.

«Белый Бим Черное ухо»Безупречность протагониста и его будто бы отстраненность от мира в ситуации, когда моральные оценки активным обитателям этого мира раздаются стремительно и безапелляционно, однозначно сигнализирует об умолчаниях и недосказанности. Влечение усталого и разочарованного человека к смерти представляется теперь главной движущей силой сюжета. Внимательный зритель, конечно же, помнит эпизод знакомства Ивана Ивановича с щенком-альбиносом: хозяин породистой суки крайне недоволен и даже оскорблен фактом появления в помете некондиционного животного. «Сразу надо было утопить. Все признаки вырождения налицо... Всех предков опозорил... Ты уж не говори никому, а то и родителям жизнь испортишь. Усыплю я его сегодня. А что поделаешь? Смотреть тошно», — в сущности, этот «нехороший человек» программирует уникального щенка на смерть, которую главный герой решается оспорить.

Позже, на выставке, знатный собачник с нескрываемой злостью обращается с претензиями уже к самому Ивану Ивановичу. Таким образом, базовая коллизия неустанно утверждается и уточняется: злой мир безосновательно покушается на Ивана Ивановича и его измерение. Ранит в сердце, отбирает сына-романтика («лучше гор могут быть только горы») и супругу, обещает неприятности таким же белым и пушистым. Вдобавок внешность героя почему-то скопирована с Хемингуэя, как известно, добровольно с собою покончившего. Показывать такое кино детям, в особенности внимательным и памятливым, не посоветуешь.

Подозреваю, то, что случилось на Пятом съезде в открытую, периодически прорывалось, выливалось на Ростоцкого и в 60-е, и в 70-е. «Творческая общественность» склонна к фронде и демонстрации независимости, в особенности от государства, с руки которого кормится, а тут, гляди-ка, человек собирает одну государственную награду за другою, всего-навсего искренне совпадая с пресловутой политикой партии. Полагаю, перемешанного с завистью презрения Ростоцкий получил по полной программе. Кажется, в «Белом Биме...» Станислав Иосифович создает слепок со своего внутреннего состояния. Без малого гениален, предельно информативен эпизод, когда ранним-ранним утром Бим немотивированно преграждает дорогу безымянной соседке, злой Тетке (Валентина Владимирова), впоследствии его уничтожившей. Она, нагруженная чемоданами и сумками, пытается собаку обойти, но Бим снова и снова преграждает путь, вдобавок привлекая внимание окрестных жителей лаем.

«Белый Бим Черное ухо»Эпизод лишен логики и смысла, пока не сообразишь, что Белый Бим, в сущности, инкарнация Ивана Ивановича, который прячет под внешним благообразием яростное неприятие грядущего порядка вещей. Откликнувшиеся соседи выдают социальный секрет тетки: она торгует на рынке и обогащается, манифестируя, таким образом, торжество новой морали и нового социального строя. Но ее метафизический секрет, по Ростоцкому, страшнее: злая соседка, конечно, есть та, которую в просторечии именуют ведьмой, и тогда сам Иван Иванович есть белый маг, легко принимающий облик соответствующего ему благородного животного.

Разбираясь в себе наперекор неблагожелательному окружению, привлекая оформленную как дневник натуралиста повесть Троепольского, Ростоцкий на ощупь ищет жанровую платформу для своих психологических разборок. Допустим, Александр Митта откровенно заимствовал для «Экипажа» импортную модель, но Ростоцкий-то изобретает самостоятельно и, скорее, неосознанно подтаскивает традиционные фольклорные мотивы, вроде «волшебник против ведьмы», «обернулся добрый молодец птицей-селезнем», и новейший городской фольклор. Скажем, психоз, который охватил городок, едва «злые люди», оклеветав Бима, выставили его через СМИ кусачим монстром, сразу вызывает в памяти соответствующие западные сюжеты про акулу-убийцу, волков-оборотней или вампиров. Знаки противоположные, однако типология сходная.

Все это серьезные вещи, которые должны быть осмыслены сегодня, когда разговоры об импортозамещении не ведут в нашем киноискусстве к реальным изменениям. Американская массовая культура сильна тем, что, присматриваясь к психологическим и житейским проблемам собственной страны, потом выплавляет из этих наблюдений оригинальные конструкции, кажущаяся абсурдность которых метафорически отражает изменившуюся в самом неожиданном направлении социальную реальность.

Содержание «Белого Бима...», которое теперь представляется базовым и очевидным, вряд ли можно было вычитать до Пятого съезда и до перестройки. Коммунистическая партия благодушно вручала премию имени своего вождя, даже не подозревая, что обласканный ею большой художник предъявляет на материале «пропала собака» провидческую притчу с волшебными обертонами. Пускай не сбалансированную, но при этом с очевидными прорывами в новое качество, которое кризисная и уже совершенно равнодушная к реальности позднесоветская критика не замечала.

«Белый Бим Черное ухо»Самостоятельно написавший сценарий по мотивам повести, Ростоцкий намеревался открыть невиданные у нас смыслы, и эту попытку режиссера-фронтовика следует признать мужественной, даже героической. Автор как будто вступает в непосредственную, не киношную борьбу с адептами тления и смерти. Когда Иван Иванович отбирает альбиноса у замыслившего убить его через час-другой хозяина породистой суки, он на время останавливает победное шествие смерти, которая не так давно уже увела из мира сына и жену. «Все будет хорошо, Бимка», — именно заговор. Картина в целом — однозначно причитание.

Ростоцкий наивно уравнивает советскую аскезу с благом, а склонную к торговым операциям натуру — со злом. Конечно, в реальности все сложнее, и если Бог попустил недоброй деревенской тетке торговать, пускай даже исключительно для пуза, значит, на то были свои причины, которые сознание благодарного читателя Емельяна Ярославского вместить не в состоянии.

Ростоцкий, любимый выпускник и какое-то время ассистент Григория Козинцева, подобно учителю в его поздние годы, стремился коснуться предельных тем, зачастую в ущерб броскости подачи. И поскольку зритель со схожими психологическими установками вечен и неотменим, постольку кинематографу Ростоцкого суждены непреходящий интерес и благодарная реакция. 

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть