Идущие под «Дождем»

04.08.2017

Николай ИРИН

Полвека назад на экраны вышел фильм Марлена Хуциева «Июльский дождь». Перед нами вершина творчества режиссера, картина, требующая сегодня обязательного переосмысления. Интерпретировать ее исключительно как вещь о взрослении, очищении или о тонкости интеллигентской души — значит сильно опускать безусловно выдающееся и весьма хитро устроенное произведение.

Парадоксально, но едкая, в целом отрицательная реакция критика Ростислава Юренева, опубликованная на страницах «Советской культуры» 29 августа 1967 года и, подозреваю, навсегда сбившая впечатлительному, деликатному Хуциеву внутренние настройки, представляется мне честной и качественной, однако не совсем верной. 

Юренев, прошедший Великую Отечественную штурманом бомбардировочной авиации, был носителем особой психологии: экстремальный военный опыт предписывал ему благоволить яркой событийности и поступательности в развитии сюжета. «Я понял, — обращался он к Хуциеву в открытом письме, — что Вы отказались от явного конфликта, от прямых драматических столкновений героев, потому что в жизни моральные расхождения, этические конфликты часто происходят скрыто, в глубине человеческого сознания. Я понял, что Вы хотели показать, как исподволь созревают в душе героини требовательность к любви и протест против холодной приспособляемости героя. Все это могло бы быть существенно и интересно, если бы мысли Ваши обрели пусть тонкую, пусть прихотливую, но идейно отчетливую форму. Но фильм Ваш, растянутый и суетливый, такой формы не обрел...»

То, что критик именовал «суетой», с иной психологической позиции представляется тщательно выверенной системой лейтмотивов, вечное возвращение которых создает иллюзию топтания на месте. То, что боевой офицер опознает как «требовательность», на деле — расчетливая воля, склоняющая эмансипирующуюся на наших глазах героиню вовсе не к любви, а к свободе от чего бы то ни было. 

Начнем рассматривать действие как внутренний монолог 27-летней Лены (Евгения Уралова). Если сюжет максимально отжать и попутно дешифровать, останется следующее: принцесса на выданье в поиске суженого. Картина надежно стоит на этом архетипически нагруженном фундаменте. Предъявлено трое мужчин: тридцатилетний Володя (Александр Белявский), его ровесник Женя (Илья Былинкин) и значительно более взрослый Алик (Юрий Визбор). 

«Июльский дождь»

Володя — это прежде всего тело. Не случайно в сцене загородного пикника режиссер демонстрирует его развитый торс. Перед нами человек земной, надежный, его время — «настоящее». Алик — это гитара, которая обеспечивает обаятельную манеру в часы культурного досуга и недвусмысленно намекает на фаллическую активность. Время героя-фронтовика — «прошлое». Кстати, достаточно отследить одну лишь линию противостояния Володи и Алика, чтобы убедиться в том, что разговоры о «необязательности» драматургии этой ленты — от невнимательности. Фильм придуман и темпоритмически выстроен безупречно.

Женя, одолживший Лене для спасения от дождя куртку, — чистый «голос», причем, безусловно, внутренний. Он десятки раз звонит ей в разное время суток, из разных уголков страны, делает комплименты и терпеливо выслушивает, но телесно не возникает. Придуманный героиней фантазм, заветный субъект из ее внутреннего диалога. «Женя, а может быть, Вы не существуете? Ну, нет вас, просто голос», — спрашивает девушка и оказывается абсолютно права. Его время — никогда не наступающее «будущее».

Обращу внимание на одну деталь. После пикника, когда Лена, выпив и бесконечно устав от пустопорожней болтовни товарищей, проваливается в сон, звонит некто желанный, тот, кого Густав Юнг именовал Анимусом, тоже выпивший, озвучивающий ее собственные мысли. На том конце провода Женя, а по существу, сама Лена утверждает: «Сделать что-то большое... Надоел этот всеобщий треп...» Следом авторы демонстрируют ночной лес, откуда люди уже уехали, но где из позабытого транзистора раздаются голоса дикторов.

Внутренний голос, чужие голоса — Хуциев вместе с соавтором сценария Анатолием Гребневым методично разбираются с внезапно обнаружившим себя «новым дивным миром», где поступок обесценен, необязателен и где даже самый внимательный человек прорывается к себе в мучениях.

Две смыслообразующие категории фильма — «опыт» и «безопасность». «У меня не было страшных случаев», — вынужден признаться у костра Володя. Именно поэтому Лену от него мало-помалу воротит: надежный, верный, здоровый и успешный, невинная жертва внезапно случившегося столичного комфорта. Зато девушку явно тянет к Алику: на вечеринке она добровольно обеспечивает его гитарой, наделяя, таким образом, мужской силой, а потом, наоборот, запрещает петь у костра, ревнуя к очередной возлюбленной.

«Июльский дождь»

Наконец, в финальной сцене, прогуливаясь 9 Мая мимо фронтовиков, Лена ищет взглядом именно Алика, у которого «страшных случаев» было хоть отбавляй. «А вам бывало когда-нибудь страшно?», «А вы, Алик, когда-нибудь прививали себе яд кураре?» — не принято замечать этого почти животного влечения Лены к носителю трудного опыта, теперь, видимо, в целях психологической компенсации коллекционирующего удовольствия. 

Юренев обвиняет авторов фильма в том, что их герои нетипичны и потому малоубедительны. Но Гребнев с Хуциевым достигают гораздо большего: не социальной типизации, а тотальной универсализации. Лена, в сущности, выступает здесь в качестве женщины как таковой. Ее инстинкт предписывает отказаться от биологически сильного, молодого и модного Володи, подталкивая к более опытному Алику, чтобы обеспечить безопасность себе и семейному гнезду с наиболее подходящим из доступных ей мужчин. Однако происходит незаметная революция, и складывается ситуация, когда мужчина становится вообще не нужен. Вот о чем это великое и неожиданное кино: отказываясь как от надежного Володи, так и от неверного Алика, Лена говорит свое единственное «я тебя очень люблю» родной матери (Елена Козырева).

Комфортный досуг и безнаказанная мечтательность, пикантные танцы и терпкие сигареты, броский макияж и светский лоск, секс вне брака, без обязательств, скука, давно не тяготящая, но дарующая специфическое удовольствие, — «Июльский дождь» исследует эти категории терпеливо, усердно, заинтересованно, не впадая в грех морализаторства. 

«Июльский дождь»

Новоявленная «безопасность» почти всем хороша, однако подразумевает отсутствие у тех, кто растет и зреет под ее надежным крылом, «страшных событий» и сопутствующего экзистенциального опыта. Лена внезапно теряет отца, и это тяжелое обстоятельство воспринимается внимательным зрителем неоднозначно, как едва ли не реализация внутреннего заказа дочери на драматизм и что-нибудь существенное. Конструкция внешне непринужденного фильма, повторюсь, продумана до мелочей. Отец — по определению жрец патриархата, который предписывал жесткое закрепление брачных отношений через венчание или же регистрацию в ЗАГСе. Именно на его мнение ссылалась Ленина мама, когда недвусмысленно требовала от дочери официального семейного статуса. Смерть отца — это, безусловно, крах патриархальной модели и санкция на неограниченную свободу.

Изящество, с которым Хуциев с Гребневым балансируют между режимом социальной диагностики и мотивной разработкой художественного порядка, впечатляет. Принцесса ходит с гордо поднятой головой, капризничает, уже не хочет молоденького дурака, но еще спит и нежится с ним на пляже, еще не знает, как использовать матерого Алика, но уже им управляет, регулярно разыгрывает на внутреннем театре философские диспуты со своим Анимусом-Женей... И все эти почти фольклорные, водевильные хитросплетения постепенно оборачиваются актуальным социальным обобщением.

Мать вспоминает более чем легендарный предвоенный спектакль Немировича-Данченко «Три сестры» в тот момент, когда из репродуктора доносится реплика — «забудут наши голоса». В фильме, конечно же, различима чеховская интонация: тихая грусть, снисходительность к людским слабостям, парадоксальность человеческого поведения, надежда на понимание далекого потомка. 

«Июльский дождь»

Отдельного разбора требуют смелые монтажные решения. Допустим, следящая за двумя лошадками, погруженными на грузовик, камера ныряет в темный тоннель, а через несколько секунд — встык — дается заезд в лес, на берег реки и на пикник. Оказывается, лошадки были обманкою, случайными попутчиками, на которых смотрел не оператор Герман Лавров, коллекционирующий по заданию постановщика забавные уличные картинки, а герои фильма. Так актуализируется субъективный характер зрения и вдобавок сообщается о том, что эпизод пикника — не бытовая зарисовка, а фактически сеанс саморазоблачения, путешествие в бездны коллективной психики. Такие вещи дорого стоят даже спустя полстолетия.   

«Какие будут предложения?» — «Какой-нибудь культурный отдых. Кафе «Парус». Кинотеатр «Вымпел». Пельменная «Уксус»». — «А работа?» — «Работа не волк». — «Ты лентяй». — «Ну какой же я лентяй? Я работаю, как водолаз: по 18 минут в сутки». Честная тоска по интригующей праздности западного толка перемешана с искренней растерянностью, оттого что новый порядок вещей плохо соотносится с прежним, авторитетным и надежным. С той поры ничего лучше и проницательнее о стиле жизни, который только теперь утвердился у нас в качестве социокультурной нормы, сделано не было. Разве что сам Анатолий Гребнев покажет в совместной с Юлием Райзманом картине 1984 года с говорящим названием «Время желаний» вариант развития той самой наблюдательной и волевой принцессы на новом историческом витке.


Фото на анонсе: Валентин Мастюков/ТАСС

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий

Комментарии (1)

  • alt

    Гео 04.08.2017 19:28:29

    Я смотрел этот фильм, и мне он показался необыкновенно нудным. На смену кондовым идеологическим фильм 1950-х пришли бессюжетные фильмы 1960-х. Где герои по 5 минут молча курят, спорят про "лириков и физиков", и постоянно вскрикивают: "Старик! Идея!" Похоже, во время кратковременной оттепели сценаристы и режиссеры не знали - что делать с этой относительной свободой. Или, "а о чем еще можно писать, если ведущая роль компартии уже не является обязательной?" Исключений как "Проверка на дорогах" было немного
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть