Война не все спишет

21.04.2017

Николай ИРИН

Сорок лет назад, 25 апреля, состоялась премьера ленты Алексея Германа по сценарию Константина Симонова «Двадцать дней без войны». Если обратиться к обзорным статьям советского периода, обнаружатся неизменно высокие оценки. Картину включали во все обоймы социально значимых и художественно безукоризненных фильмов.

Имея представление о последующем творческом развитии Алексея Германа, смотреть и анализировать «Двадцать дней...» вдвойне интересно. Обычно акцентируют «документальную» стилистику, отыскивая именно на этом направлении базовые достоинства. Но сегодня, когда кинематограф, как мировой, так и отечественный, достиг такого технологического уровня, что способен убедительно сработать любую «хронику» и любую «фантастику», внешняя достоверность не слишком-то удивляет. Конечно, та подробная и как бы случайно выхваченная повседневность военной поры, которую реконструируют постановщик, оператор Валерий Федосов и художник Евгений Гуков, производит должное впечатление, а временами попросту завораживает. Однако, что бы там ни воображали мастера и фанаты «натуральной школы», подлинное подселение в мир фильма обеспечивается не картинкой и не звуком. Оно зависит от того, насколько удается зрителю совпасть с протагонистом. Даже в тех случаях, когда постановщик целенаправленно ставит на дедраматизацию и «атмосферу», сочувствующий зритель психологически попадает вовнутрь только благодаря должной расстановке персонажей и вытекающей из нее ролевой игры. Не следует поэтому недооценивать заслугу сценариста. Симонов пишет сильную и драматургически насыщенную историю. Она, например, про то, как война провоцирует отчуждение между мужчинами и женщинами. Причем тут именно экзистенциального характера отчуждение, а не закономерный недостаток нежности. Симонов не сентиментален и не склонен списывать все на обстоятельства: жизнь всегда жизнь. 

Итак, вот что прописано в исходнике. Фронтовой журналист Василий Лопатин (Юрий Никулин) получает отпуск и едет с фронта в Ташкент. В поезде летчик Юрий Строганов (Алексей Петренко) рассказывает про предательство жены, про то, что никак не может простить, хотя в последнюю ночь отпуска проявил слабость, переспав с изменщицей. Затем просит Лопатина сочинить супруге письмо. «Вы же сами не знаете, чего хотите!» —  укоризненно замечает журналист, однако сочиняет. Юрий переписывает послание своей рукой.

«Двадцать дней без войны»

Между тем у Лопатина, как выясняется, похожая ситуация: в Ташкенте его собственная жена живет с новым мужем, директором театра. Лопатин ведет себя противоположным образом: спокойно знакомится с этим директором, а в ответ на истерические претензии бывшей супруги — «ты сам во всем виноват» — то ли стоически, а то ли саркастически замечает: «Что-то я отвык от всего этого, Ксюша». Демонстрирует полное приятие ситуации. Впрочем, задумавшего воссоединиться с изменившей женой летчика он тоже не осуждал, не переубеждал. Никулин гениально попадает в замысел Симонова. Не случайно именно Константин Михайлович уговорил артиста сниматься. 

У Лопатина есть несколько монологов, где он ненавязчиво, но твердо декларирует стремление жить. В сущности, это человек, который по модной современной терминологии находится «в потоке». «Двадцать дней...» принято было подавать как вещь о коллективном подвиге, вынужденных разлуках, поломанных судьбах, терпении и стоицизме. Однако неангажированный просмотр показывает, что это кино о человеческом выборе, достоинстве, и в первую очередь внутренней свободе.

Людмила Гурченко играет одинокую женщину с ребенком, брошенную мужем. Ее Нина Николаевна — третий вариант семейной катастрофы, и он крайне важный. Подчеркивая тот факт, что расстались еще до войны, Симонов отказывается валить все на «страшную годину», переводит стрелки с обстоятельств внешних на внутренние.

Впроброс сообщает, что Нинину мать супруг тоже оставил, и дело, получается, не в Гитлере, не в Сталине, а в чем-то ином. Симонов — очень умный писатель, не баталист, но экзистенциалист. Героиня ведет себя достаточно агрессивно: едва узнав, что теперь Лопатин свободен, раз за разом его провожает, явно рассчитывая на отношения, точнее, на брак.

«Двадцать дней без войны»

В первом же разговоре она жестко формулирует: «Думаю, стоит у окна человек, и все у него хорошо: и доволен, и орден сверкает и, наверное, семья дома ждет. Оказывается, Вы это Вы, и Вас тоже ничего хорошего не ждет». Нина Николаевна однозначно увязывает «семью» и «хорошее». Она едва ли не колдует на фронтового журналиста Лопатина, предрекая ему незавидное будущее, если не обзаведется семейным очагом немедленно.       

«У меня как раз все хорошо», — отвечает Лопатин, и вот здесь, мне кажется, становится очевидным разрыв между намерениями сценариста, с одной стороны, и постановщика — с другой. Алексей Герман, конечно, не верит ни драматургу, ни герою. Его главная задача — полемика с жанровым и чересчур интересным или, наоборот, официозным и приглаженным советским кинематографом военной тематики.

Герман откровенно признавался: «Двадцать дней без войны» — против фальшака на экранах. Мы хотели, чтобы наш рассказ соответствовал тому горю, которое пережил народ и на фронте, и в тылу, когда страшно голодали, спали, закопавшись в уголь, и из последних сил делали все для фронта». Поэтому режиссер изо всех сил создает атмосферу, добиваясь того, чтобы «достоверность» буквально выпадала в осадок. В этом Герман, не поспоришь, силен, и его историческими реконструкциями можно залюбоваться. Проблема, однако, вот в чем.

Любоваться страданиями в режиме сытого гражданского времяпрепровождения, а таковым является всякий кинопросмотр, не вполне этично. Стилизованные под хронику чужие мучения либо деморализуют, либо, что еще хуже, переводят зрителя в режим отчуждения и в конечном счете равнодушия. Человек отстраняется, и только.

В двух последних картинах Алексей Юрьевич доводит до предела именно эту тенденцию, которая угадывается уже и в «Двадцати днях...»: насилие с мучительством подаются там в качестве неизбежных и единственно значимых категорий. Мазохисты и лукавые люди с этими художественными экспериментами солидаризировались, их право.    

«Двадцать дней без войны»

Между тем Симонов, личность принципиально иного мировоззрения, писал здесь не про страдания и народную беду (они, впрочем, никуда не деваются и не маскируются). Просто волевой жизнелюбивый Константин Михайлович сделал сюжет о том, что человек, который знает «зачем», способен преодолевать любые преграды. Фраза Лопатина «у меня как раз все хорошо» — ключевая. Он видит, до какой степени война обострила и без того сложные людские контакты. И отсекает поэтому все лишнее, ненадежное.

Лопатин не аскет. Это подчеркнуто его в меру жадным взглядом на выскользнувшее из-под юбки бедро пока что незнакомой ему Нины Николаевны, когда та прикуривает в поезде от высоко расположенного огонька. Журналист не отказывается от ее настойчивых ухаживаний и, словно памятуя о признании летчика, приходит к Нине домой перед самым возвращением из отпуска, чтобы провести с ней ночь.

Но ни женские ласки, ни внезапное и плохо обеспеченное признание «я тебя люблю» не способны вывести его из равновесия. Офицер при исполнении. «Скажите, а Вы как после Кавказа: в Москву или в другое место?» — интересуется Нина, явно рассчитывая на ответные признания и договоренности. «Не знаю, куда пошлют», — Лопатин невозмутим.

Вообще говоря, весь этот кусок — с ее ночным переходом на «ты», с его ответным утренним и с ее мстительным возвращением к «Вы» — очень хорош, выразителен. Здесь — все: понятная ставка женщин на сильное плечо, готовность любить, ухаживать, стирать и ждать до последнего. В конечном счете, разве не сам Симонов — автор легендарного заклинания «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди...» Однако здесь еще и хладнокровие свободного человека, солдата, который выбрал теперь предельно «простой» путь: честную службу без человеческих обязательств, вне страстей и порабощающих ожиданий.

«Нехорошо тебе говорить, но я с ним правда — очень счастлива», — настаивает бывшая супруга Ксюша. «Бывает», — поразительно реагирует Лопатин, и это еще один сигнал о том, что он соскочил с крючка. 

Герман не верит словам героя не только в силу собственного скептицизма, но и потому, что по определению не может быть «хорошо» на страшной войне. Оттого постановочно Лопатина не поддерживает. И все же Никулин невероятным образом вытаскивает заветную мысль Симонова, дает ей крылья, реализует на двести процентов.

«Двадцать дней без войны»

Выбор и утверждение Никулина на главную роль — творческий подвиг Германа. Лицо Юрия Владимировича существует в режиме неистребимого приятия мира, как он есть. Бытует уничижительная формула «кому война, а кому мать родна». Парадоксальным образом Лопатин у Никулина живет именно так. На его связь с Ниной можно ведь посмотреть еще и под таким углом: не упирался, как тот летчик, не держался за предавшую супругу и в награду моментально получил вариант новых отношений, новой любви. Не бахвалился, не трубил о героическом поведении, подобно еще одному, уже молоденькому, пилоту из поезда, а в результате уберегся от фашистского налета, от вражеской пули, от женской истерики.

Лопатин в исполнении Никулина — это огромной силы образ, значительное открытие. Человек, сроднившийся с войной, принявший правила игры и сдавшийся ей единственно для того, чтобы ни при каких обстоятельствах не поддаться страшному врагу.

Образ этот универсален. Сам себя обучивший полному приятию жизни человек безупречен и неуязвим. «Вы любите смешные анекдоты?» — интересуется у попутчика летчик. «Смешные люблю», — отвечает то ли Лопатин, то ли Никулин. 

Смешное, впрочем, снова станет актуальным после Победы, равно как и любовь. Пока же предстоят возвращение на фронт, очерки и бомбежки. «У меня как раз все хорошо»: без анекдотов, без любви. Есть чему поучиться. 

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть