Владимир Наумов: «Мечтаю снять тайную историю кино»

07.12.2012

Андрей ЩИГОЛЕВ

Кинорежиссер Владимир Наумов отметил юбилей — классику советского кино, создателю «Бега» и «Скверного анекдота», «Тегерана-43» и «Легенды о Тиле» исполнилось 85 лет. Мы встретились с Владимиром Наумовичем в легендарном кабинете мосфильмовского творческого объединения «Союз», где были созданы самые знаменитые картины 60-70-х годов.

культура: Вы возглавили творческое объединение сразу после успеха фильма «Мир входящему»...

Наумов: Какой успех?! Нас так ругали! Фурцева покрывалась пятнами: это банда, а не красная армия! Солдаты грязные, сопливые, шинели какие-то соленые — кто дал вам право так снимать? Алов ей ответил потрясающе: «Вы эти шинели с Мавзолея видели, а я знаю, как они пахнут». Закончилась коллегия, все стали собираться. Фурцева говорит:

— Алов и Наумов, зайдите ко мне. Садитесь, ребята. Ну, что будете: кофе, чай?

— Ничего не буду, — говорю.

— Почему? Обиделся?

— Да нет. Ругаться и орать — ваша обязанность.

— А ты, который меня на Мавзолей водрузил? — спрашивает она Алова.

— Ну, мы редко спорим — у нас общие взгляды на жизнь.

— Так. А вот Лаурентис — знаете такого? — пристал ко мне. Он и Джузеппе Де Сантис хотят взять вашу картину на Венецианский кинофестиваль.

— Екатерина Алексеевна, — говорю, — даже вы не в силах ничего сделать.

Дело в том, что оформление разрешения на выезд шло в течение двух-трех месяцев — райкомы, горкомы, профсоюзы, комиссии, КГБ. Мы к тому же беспартийные. А фестиваль начинается на следующий день.

— Ну, это не ваше дело, — говорит. — Завтра утром приходите ко мне с паспортами.

Я неприлично пошутил на этот счет.

— Ну ладно, хватит вам — обидчивые очень. Вы, — спрашивает, — в бассейн ходите?

— Хожу.

— И я хожу.

— Потому у вас такая прекрасная фигура, Екатерина Алексеевна.

— Да, фигура хорошая. В общем, так: послезавтра вы едете в Венецию. Картина уже ушла.

культура: Когда с наградой вернулись из Венеции, отношение к фильму изменилось?

Наумов: Стало еще хуже. Но это особый разговор — потрясающий рассказ есть на эту тему.

культура: Как же вас с Аловым назначили руководить студией?

Наумов: Все она, Фурцева. Понравились. Она тогда же Олега Ефремова поставила художественным руководителем МХАТа, спасла «Чистое небо» Чухрая.

культура: К вам тут же перешел Тарковский. Почему, кстати, он ушел от своего учителя Ромма?

Наумов: Не могу точно сказать. Тарковский был чрезвычайно талантливым человеком с жутким характером. У меня спрашивали: если бы Тарковский не пришел к вам, снял бы он «Рублева» или нет? Думаю, снял бы. Но Андрей обратился к нам, и мы были очень рады. Тогда он еще не был тем Тарковским. Первая картина, «Иваново детство», да и последующие, как мне кажется, с «Рублевым» сравниться все-таки не могут.

культура: И почти сразу начались проблемы.

Наумов: С «Рублевым», «Шестым июля», «Июльским дождем», со «Скверным анекдотом»… Из шести фильмов четыре закрыли! Нас грозились выгнать из художественных руководителей — мы сказали: хорошо. Но то ли забыли, то ли сделали вид, а мы с Аловым остались в объединении. И вот я сижу здесь уже пятьдесят лет.

культура: Гайдай, Тарковский, Хуциев, Кончаловский — как Вам удалось собрать под свое крыло такое созвездие талантов?

Наумов: Меня больше всего радует диапазон — от «Рублева» до комедий Гайдая. В начале были Тарковский, Кончаловский, Климов, они снимали здесь первые картины. Представляете, какие разные люди и фильмы. Мой мастер, Игорь Андреевич Савченко, когда я поступал на первый курс, сказал: не хочу делать из вас савченят. Ошибайтесь. Пусть криво, но сами.

культура: Судя по тем, кто вышел из мастерской Савченко — Алов, Наумов, Хуциев, Параджанов, Озеров, — педагогом он был выдающимся.

Наумов: Самое удивительное, что мы — его единственный курс. Савченко был необыкновенным режиссером, с моей точки зрения — совершенно недооцененным. У него потрясающие картины — «Гармонь», «Дума про казака Голоту», «Богдан Хмельницкий», «Тарас Шевченко». Мы последнюю, правда, подпортили немножко.

культура: С «Тараса Шевченко» и началась ваша карьера.

Наумов: Это отдельная история. В восемь утра звонит телефон: вас вызывает Большаков, тогдашний министр кинематографии. Понимаю, что это Параджанов, который любил всех разыгрывать подобным образом, за что неоднократно бывал мною бит. Я его, естественно, отправил в известном направлении. Через минуту снова звонок. Говорю: оставьте свой телефон. Перезваниваю. Тот же голос, я напрягся.

— Министр просит вас сегодня в три часа ночи быть у него.

У Сталина в последние годы жизни была бессонница, соответственно, бессонница была у всех начальников. И мы с Аловым с разных концов Москвы в три ночи шли на прием к министру — на такси денег нет, трамваи-троллейбусы не ходят. Улицы темные, страшно.

Ровно в три открывается дверь, министр просит нас войти. Как сейчас помню выражение удивления и гадливости на его лице, как будто бы он увидел раздавленную лягушку.

Савченко скоропостижно скончался, не успев закончить «Тараса Шевченко». Сталин, посмотрев снятый материал и не подозревая, что режиссера уже нет в живых, сделал двенадцать поправок. Большаков обязался передать их режиссеру. Представляете абсурдность ситуации?

культура: Почему же Большаков ничего не сказал Сталину?

Наумов: Я долго ломал голову над этим. Думаю, дело вот в чем. Савченко умер, когда ему было всего 44 года. И можно было ожидать от товарища Сталина следующего вопроса: а сколько ему было лет? Большаков все предвидел. А вдруг вождь бы спросил: «Что это, Большаков, у тебя режиссеры так рано умирают?» Язык просто не послушался. Понимая, что всегда надо соглашаться, он сказал: передам, товарищ Сталин... Как бы я хотел присутствовать при этой сцене!

культура: Вы никогда не хотели это снять?

Наумов: Я мечтаю снять тайную историю кино. Там и не такие вещи могли бы быть. Но кому это интересно?

культура: В титрах «Тараса Шевченко» помимо вас значатся еще два студента-практиканта — почему именно вам поручили доснимать этот фильм?

Наумов: А кто его знает. Может, других не было в это время в Москве. Заходим мы в кабинет министра. Читаю выражение его лица: «Боже мой, как меня подвели. Подсунули двух сморчков, чтобы они выполняли указания Самого». На столе Большакова стоял стакан с карандашами. Эйзенштейн во время приемов у министра их воровал — у него была целая коллекция. Алов полез за карандашом, чтобы записать сталинские слова, — Большаков крикнул: «Запоминайте!» Передавая сталинские указания, сам того не подозревая, он перешел на грузинский акцент: «Нэ правилно снят эпизод. Нэ правилно, что пажилого человэка учит маладой, товарищ Больщаков. Нэ верно это. Нэ думайте об усах и бороде, думайте о соотношении русской и украинской дэмократии». Как в воду глядел. «Сдэлайтэ Чернышевского таким, каким он остался в памяти народа».

Я когда пришел домой, записал все слово в слово, оторвал паркетную доску и положил бумажку туда. Потом был пожар, квартира сгорела, там было много ценного и в том числе эта записка.

культура: Вы пытались отказаться от постановки?

Наумов: Мы и отказались. А Пырьев говорит: «Вы что, хотите, чтобы последняя картина вашего учителя не вышла?» И потом, что значит отказаться? Это же не Сталин предложил, а Большаков, который держит в строжайшей тайне тот факт, что сталинские замечания исправляют какие-то сопляки.

культура: Это была тайна?

Наумов: Абсолютная!

культура: Пересняли Чернышевского с усами?

Наумов: Конечно. И снова на этом попались. Большаков смотрел каждый кадр. Доброжелательно кивал, жал руки и уходил. Ему все нравилось. Когда он увидел эпизод с Чернышевским, то молча встал и ушел. Приезжаю домой. Звонок: вызывает Большаков. Там уже сидят хмурые Ромм, Пырьев, министр и два его заместителя.

— Значит так, — говорит Большаков, — вы отстраняетесь от работы.

Помолчал, а затем:

— Хочу задать вам вопрос: чем отличается кино от театра?

Мы растерялись.

Он сам же отвечает:

— Ди-на-ми-кой. Вы посмотрите, как товарищ Сталин у Чиаурели двигается в кадре. А ваш Чернышевский стоит, как столб у конторки. Где динамика?

Тут, удивив присутствующих и больше всех, наверное, самого себя, встает Ромм:

— Иван Григорьевич, мне стыдно. Дело в том, что этот эпизод снял я.

Они с Пырьевым были у нас худруками. Пырьев с перепугу вытаращил глаза. Большаков онемел.

культура: Ромм блефовал?

Наумов: Конечно. Ромм спас — нас бы выбросили из кино в одну секунду. А может, еще и подальше, потому что Иван Григорьевич был настроен очень категорично. Пересняли эпизод, снова его вставили — я этот момент плохо помню. За туманом времени все кажется смешным, как в кукольном театре. Впоследствии мы использовали роммовский прием много раз — у нас это называлось «метод удава». Была целая система хитрых уловок — вон там, на стене висела памятка. Сейчас здесь фотографии. Это Ефремов на съемках «Бега». Это я. Это Алов…

культура: На Пушкина похож.

Наумов: Параджанов, когда впервые увидел Алова в коридоре ВГИКа — он еще худой был, кудрявый, всклокоченный, сказал: «Как же он похож на Пушкина. Мне показалось, что это раненый олень».

культура: Кстати, о Пушкине. Вы же сейчас снимаете «Сказку о царе Салтане»? Почему вдруг Пушкин, зачем сказки?

Наумов: Русский язык изуродовали. Его затоптали, заплевали, замучили. У меня есть маленький сын, ему сейчас девять лет (четыре года назад Владимир Наумов и Наталья Белохвостикова усыновили мальчика. – «Культура»). Когда я познакомился с Кириллом, он говорил жутко, на каком-то блатном языке. Моя идея: в первом классе вместо первого урока показывать сказки Пушкина. Тогда наши маленькие сограждане познакомятся с настоящим русским языком. В этом возрасте они впитывают все. Мой, например, знает наизусть пушкинского «Пророка». Учительница — нет.

культура: Вы шутите?

Наумов: А вы помните «Пророка»?

культура: Конечно.

Наумов: Тогда у меня к вам вопрос: как мог один человек написать «Пророка» и такие строки: «Вот на берег вышли гости, царь Салтан зовет их в гости»? Хорошую рифму нашел, да? Мой сын лучше пишет.

культура: Действительно странно. А как так у классика получилось?

Наумов: Ну, я-то знаю. К бабе спешил. Он это ночью писал. Вообще в его сказках есть очень интересные вещи. В первом варианте рукописи «Сказки о рыбаке и рыбке», например. Помните, старуха хотела стать столбовой дворянкой, потом владычицей морскою. Существовала еще промежуточная ступень: не хочу быть царицею, хочу быть папой римским. Дальше идет очень смешной кусок, где старуха превращается в папу. Загадок там до чертиков.

культура: Вы уже сняли сказку?

Наумов: Денег нет, стоим. Три месяца не получаем ни копейки.

Я написал письмо президенту. Не знаю, примет меня или нет, — у него другие хлопоты.

культура: А Пушкин в фильме появляется?

Наумов: Со спины. Он связывает некоторые эпизоды. Я планирую перенести на экран текст Пушкина дословно. Не будет ни одного лишнего слова. «Салтана» когда-то уже снимали, так Птушко дописывал за Пушкина стихи и много чего за классика додумал.

культура: Моя любимая картина Алова и Наумова — «Бег». А самый яркий образ фильма — это глаза Хлудова.

Наумов: Дворжецкого нашли наши ассистенты в Омске. Глаза у него, кстати сказать, были похожи на глаза Хрущева. Однажды я с Никитой Сергеевичем — громко, наверное, сказано — «поругался» на одной встрече власти с художественной интеллигенцией. В это время Хрущев пытался закрыть Союз кинематографистов, а мы его защищали. Я сидел рядом с ним, и он сказал: «Мы всякое г... не возьмем в коммунизм. Как Ной — возьмем только чистых». Я ему тихо так, чтобы никто не слышал — а в зале сидело несколько сот человек: «Никита Сергеевич, если вы имеете в виду Ноя и Библию, то он взял чистых и нечистых». Хрущев повернулся ко мне: «А я говорю, чистых!» Глаза у него были голубые и вдруг сделались белыми. Буквально! Длилось это заседание девять часов, потом был перерыв и тот самый сортир... Как, вы не знаете знаменитую «сортирную историю»?! Расскажу. Во время перерыва Пырьев сказал: «Зачем ты пойдешь в туалет на первом этаже, там очередь. Иди туда, в тайный». Заходим с Аловым. Видим, Шелепин, член политбюро, справляет нужду. Рядом еще один член. Алов встал, я рядом. Вышел Козлов — это был второй человек в государстве — как даст Шелепину по спине: «Ссышь с интеллигенцией?!» Ушел. Опять образовался мистический мрак. Тут вошел Хрущев, с ним еще несколько человек из политбюро, все встали в очередь. А Алов уже заканчивал, Хрущев стоит за ним, ждет. Был такой гениальный нейрохирург Коновалов — я его потом спрашивал: что должно произойти с организмом в подобной ситуации, когда сзади стоит царь, самый главный человек? Зажим, естественно. Но организм Алова повел себя наоборот — он все никак не мог закончить. Одна очередь прошла, другая, а эти двое стоят. Я в ужасе, не понимаю, что делать. Наконец, Алов, завершил все, что нужно. Никита Сергеич только взглянул на него зло белыми глазами. Мы вышли. В дверях нас уже ждет Пырьев.

— Я слышал, — говорит, — у вас там инцидент произошел. Алов, ты сказал, чтобы не закрывали Союз? Нет? Ах ты гад, да он же за тобой стоял! Да это же все равно, что на брудершафт выпить. Ты должен был повернуться и сказать: Никита Сергеевич, не закрывайте Союз! И он бы не закрыл никогда. Вы бы стали с ним как побратимы.

— Да какие побратимы, — говорит Алов, — я б ему штаны обмочил...

культура: Феллиниевские картинки!

Наумов: Абсолютно. Иногда жалею, что Феллини не родился в России. Такой материал.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть