Оскар Рабин: «В России победило вторичное прозападное искусство»

17.06.2012

Юрий КОВАЛЕНКО, Париж

В России вышла книга Аркадия Неделя «Оскар Рабин. Нарисованная жизнь» — первая биография одного из лидеров художников-нонконформистов. Знаменитый организатор бульдозерной выставки, ныне действительный член Российской академии художеств, больше трех десятилетий живет в Париже. В гостях у него побывал корреспондент «Культуры».

.jpegкультура: Лестно, наверное, когда появляется прижизненная биография?

Рабин: Я не принимал участия в написании книги и даже ее не читал. Про себя самого я все знаю лучше других. Мне интереснее свои картинки писать. Я — в них, а не в книгах. И мемуары сочинять мне не хочется, потому что я осознаю свою посредственность в литературном плане.

культура: 2 января 2013 года Вам исполнится 85 лет. Как Вы относитесь к грядущему юбилею?

Рабин: Я бы не сказал, что он меня особо радует. Отдаю себе отчет в том, что даже по французским меркам давно перешагнул среднюю продолжительность жизни.

культура: Вам хватило времени на все, что хотели выполнить?

Рабин: Я попал во Францию сложившимся человеком и художником. В Париже в моих работах ничего принципиально не изменилось. Разве что картин прибавилось в количественном и, быть может, в сюжетном отношении. Так что мне, в принципе, хватило полувека, прожитого в России. Но я не хочу сказать, что последние 34 года лишние — я их считаю подарком судьбы.

Раньше картину писал за один-два сеанса, а сейчас все по 10–20 раз переделываю. Былого азарта нет, но пишешь более вдумчиво, прислушиваясь к себе. Может, потому что висит большой груз уже созданного. Иногда кажется, что выразил нечто «сокровенное», но такое случается редко. И это какая-то награда за все прочие неудачи.

культура: Без французских лет Ваша творческая жизнь, может, была бы менее яркой?

Рабин: Я так не думаю. Мое творчество целиком связано с Россией. Сегодня мое место там, хотя я и живу в Париже. Москва хоть и стала чужим городом, но там есть Третьяковка, где висят мои картинки. Все-таки в художественной истории 60-х годов мне отведено какое-то место.

Многие отмечают в моих французских пейзажах русское настроение. В парижских видах я где надо и не надо прорисовываю Эйфелеву башню, чтобы мне не говорили, что это Москва. А по колориту, по состоянию, по настроению это, конечно, не французский Париж.

культура: Он у Вас всегда печальный, меланхоличный…

Рабин: Просто таков мой «репертуар», который у меня лучше получается. К слову сказать, сам я человек совсем не грустный.

культура: Есть ли в Ваших полотнах какое-то послание, так называемый «месседж»?

Рабин: Ничего этого у меня нет. Мне хочется передать то, что я переживаю, чувствую сердцем. Чтобы это немножко перешло в картину, чтобы какая-то часть людей — небольшая, я не претендую на отклик миллионов, — увидев картину, поняла мои чувства. Как в музыке — пойди, объясни, почему эта мелодия тебя трогает. У Окуджавы хорошо сказано про скрипача, который умел в душе разжигать костер, извлекая звуки «из какой-то деревяшки, из каких-то бледных жил». Мне кажется, что и у меня это не часто, но иногда получается.

культура: Можно ли считать, что нонконформисты вписали героическую страницу в историю нашего искусства?

Рабин: Нонконформизм определялся по отношению к конформизму официального искусства. Однако сегодня сложилась странная и даже неприличная ситуация в том смысле, что мы, шестидесятники, опять оказываемся нонконформистами. Это произошло, когда социалистическую идеологию сменила капиталистическая. На ключевых позициях в России оказалось, условно говоря, прозападное искусство. Именно оно получило выставочные площадки, представлено в музеях. У руля теперь новые искусствоведы, кураторы, галеристы. Они жалуются, что денег не хватает, и клянчат их у государства. Нам такое и в голову не приходило.

культура: Для нового музея современного искусства в Москве намереваются возвести огромное здание. Там наверняка выставят и Ваши работы.

Рабин: Мне не очень понятно, чем собираются такое здание наполнять. Как собрать лучшие работы, которые разошлись по всему миру? И где взять на это средства? Нереально сегодня создать коллекцию, представляющую ХХ век, наподобие такой, какими располагают крупные западные музеи типа Центра Помпиду в Париже.

культура: Что сегодня считать современным искусством — инсталляцию, концепт, перформанс, видеоарт?

Рабин: Символ современного искусства — это знаменитый «писсуар» Марселя Дюшана. В свое время пятьсот искусствоведов мира назвали его «самым выдающимся» произведением прошлого века. Однако у меня язык не повернется сказать, что я люблю писсуар. Да и в Центре Помпиду он защищен стеклом — боятся, что на нем что-то нарисуют или в него пописают. Но как эксперимент — это гениально. И эксперимент продолжается. Все прежние законы и критерии искусства отменили. Старый мир разрушили. Искусство все больше и больше превращается в балаган. Теперь в нем используют абсолютно все материалы, включая экскременты художника. Все годится, все идет в дело.

культура: Почему же никто не скажет, что король голый?

Рабин: Просто пришло время королю быть голым — хотел он того или нет. Тем не менее нельзя перечеркивать все, что было сделано в ХХ веке только потому, что нам это не нравится. Испробовано все, что мыслимо и немыслимо. Проведен огромный эксперимент с самыми различными материалами. И будущему художнику в каком-то смысле открывается огромное поле возможностей, которых раньше не было. Но когда всего много, то очень трудно сориентироваться и не утонуть в этом море новизны.

Знаменитый американский галерист объяснял: «Вот стоит на улице мусорный бак. Я прикажу его внести в галерею и позвоню клиенту. Он придет и купит бак за сотни тысяч долларов». Галерист может это сделать — сработает его авторитет.

Придет время, и появятся новые гении, как в свое время пришли Леонардо да Винчи, Рафаэль, Рембрандт и Гойя. Этот эксперимент подготовит почву для нового рывка в культуре. В ХХ веке великие открытия и прорывы пришлись на науку и технику, тогда как раньше они совершались в искусстве и в литературе. Но на все области гениальности не хватает.

культура: Не погибнет ли в этом эксперименте традиционное искусство?

Рабин: В сфере искусства нас, конечно, как говорили в лагере, «опустили». Демократия — категория социально-политическая, которая не приспособлена для развития культуры.

Но, когда все уже испробовано, картина все-таки остается ценностью. Дэмиен Херст, кажется, покончил с распиливанием акул. Он понял, что этим можно удивить один раз, и возвращается к картинам. Да и наш Илья Кабаков заявил, что его инсталляции разобрали и определили в подвал. А сам он снова пишет картины.

Россия отстает. Мы пришли в современное искусство с огромным опозданием, когда уже все было выдумано, сделано, утверждено, поставлено на свои места. Жалуются, что рынок, который создавался десятилетиями, нам не достался.

культура: Вот Олег Кулик в роли собаки сделал себе имя...

Рабин: Такую собаку на поводке давным-давно водили в Англии. Так же вторичны и «Целующиеся милиционеры», нарисованные «Синими носами». Сами не выдумали, а только чужое взяли и еще наивно думали, что нам с распростертыми объятиями выделят место на миллионном рынке. Вот китайцы не следуют Западу. Они выражают себя и вносят в современное что-то свое. А мы, русские, пришли с западным товаром, только провинциальным.

культура: Вы чувствуете на себе, что российская художественная площадка занята другими — теми, кто из актуального искусства?

Рабин: Как можно не чувствовать? Некоторые недовольны, а я нет. Я туда и не лезу. Даже если бы и сунулся, то они сделали бы вид, что меня не замечают. С этим ничего не поделаешь. Придет время — все вернется. Оно подходит, это по всему заметно. В Париже снова строят дома, в которых хочется жить.

Сейчас нет никаких табу, но существует настоящая интеллектуальная диктатура. В мире доминируют сто художников — везде одни и те же. И никто с ними не полезет в драку. Во времена СССР люди боялись сказать что-нибудь плохое о советской власти, а сейчас то же самое — в актуальном искусстве. На выставках я вижу, что люди тихонько что-то друг другу говорят по поводу экспозиции, но вслух повторить не решаются. Попробуй, скажи, что тебе она не нравится. С тобой даже спорить никто не станет, но обольют презрением.

культура: Кто создал список ста художников — этих священных коров?

Рабин: Замечательно на эту тему говорил тот же умница Кабаков. Что такое хорошо и что такое плохо, кого поднять и кого опустить, в искусстве решают «носы». Их во всем мире около тридцати — это самые видные арт-критики, галеристы типа Саатчи и Гагосяна, кураторы и очень богатые люди, которые поддерживают искусство своими финансами. Их группа и держит весь многомиллионный рынок и решает судьбы искусства. Если у вас есть Кунс, Херст или Уорхол, значит, вы состоите в этом клубе миллиардеров. Ибо даже миллионер не может себе позволить купить картину за 100 миллионов.

культура: 2 августа в Канне у Вас открывается выставка. Вы редко показываете свои работы?

Рабин: Показывать в музее — дорогое и хлопотное удовольствие, большая волынка. С коммерческой выставкой в галерее проще. Но если я отдам мои работы, то с чем останусь? Ко мне приезжают люди, и я привык картинки показывать дома. Кроме того, живу я один. Мне много не надо. На бутылку водки, которую я выпиваю за неделю, хватает. Деньги — вещь хорошая, но на кладбище их с собой не возьмешь.

культура: Несколько лет назад Вы мне сказали, что «жизнь бессмысленна, если смерти нет». По-прежнему так считаете?

Рабин: Я это особенно почувствовал после кончины Вали (художник Валентина Кропивницкая, скончавшаяся в Париже в 2008 году. — «Культура»). Единственное, чего не хочется, это ощущать боль. А так я нисколько не против смерти. Мне не страшно. Честно говоря, у меня даже иногда бывают угрызения совести — как будто зажился в чужом веке. Я все испытал, все совершил, что мне полагается.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть