Между «отчего» и «почему»

20.07.2012

Ксения ПОЗДНЯКОВА

20 июля на Авиньонском фестивале расправит крылья постановка «Чайки» от режиссера Артюра Нозисьеля. Французской публике текст предстанет в переводе Андрея МАРКОВИЧА.

культура: Это тот самый перевод «Чайки», который Вы с Вашим соавтором Франсуазой Морван сделали несколько лет назад?

.Маркович: Да. Но у нас есть несколько вариантов.

культура: Они меняются в зависимости от труппы?
Маркович: Они меняются со временем. Мы перечитываем и находим новые детали. Нам кажется, что всякий последующий раз мы переводим точнее и серьезнее.

культура: И при каждой постановке Вы присутствуете на репетициях?
Маркович: Только во время так называемого застольного периода, когда актеры не играют, а просто читают текст по ролям. Он занимает одну-две недели. Мы говорим о пьесе. Показываем, как это звучит по-русски.

культура: С чего началась Ваша работа в театре?
Маркович: Это было довольно странно. Меня пригласил в «Комеди Франсез» Антуан Витез — переводить гоголевского «Ревизора». Спектакль не вышел, потому что 30 апреля 1990 года Витез умер. А 2 мая у Жоржа Лаводана в Theatre national populaire состоялась премьера чеховского «Платонова». И с тех пор я не переставал переводить для театра.

культура: Как Вам работалось с Витезом?
Маркович: Он сказал, что уже ставил «Ревизора» в переводе Мериме, так как не решился перевести сам. Витез ведь хорошо говорил по-русски. Тот перевод ему не слишком нравился, и он заказал мне новый. Я начал с монолога Осипа во втором действии, и был очень доволен тем, что получилось. Послал ему текст, он позвонил: приезжайте в «Комеди Франсез». Я приехал. Он прочитал мой перевод именно так, как я хотел. Я был потрясен. Тогда он взял версию Мериме и прочитал ее точно таким же голосом, с теми же интонациями. Затем — еще пять раз, на разные голоса. А затем обратился ко мне: Ваш перевод очень хорош. Текст Мериме — слабее, но в нем я свободен. То есть я могу сделать из него все, что захочу. Какой лучше?

культура: Вопрос очень спорный…
Маркович: Это на самом деле коренной вопрос в театре: что такое свобода актера перед текстом?

культура: И Вы вносите изменения в зависимости от пожелания актера?
Маркович: Нет. Никогда. Все изменения всегда связаны не с облегчением жизни актера, а с его образом мышления.

культура: То есть Вы не из тех, кто считает, что ум актеру только мешает?
Маркович: Ну, если думать, что ум мешает, лучше совсем не работать.

культура: Вернемся к Чехову. Вы начали с «Платонова», а позже взялись за более известные пьесы...
Маркович: Да, потом нам заказали «Вишневый сад», и так за несколько лет мы перевели всю его драматургию. Причем не только канонические пьесы, но и все варианты, которые даже в России малоизвестны. Они существуют в полном собрании сочинений, разрозненно. Так что каждый раз я составлял новый текст — из того, что написал Чехов до работы со Станиславским.

культура: Различия велики?
Маркович: Очень. Вот, например, в «Чайке» в четвертом акте Нина приходит к Треплеву. Классический вариант, академическое издание, все актеры знают, что существует дуэт Треплев — Заречная. Но изначально Чехов написал не дуэт, на сцене существует еще Сорин. Когда Нина берет простыню с его кровати и читает текст пьесы Треплева, он спит. Затем Сорин встает, тридцать секунд стоит, снова ложится и умирает. Сцена меняется коренным образом. И это не абсурд. Ведь «Чайка» — это пьеса о привидениях, призраках, о чаяниях.

культура: То есть Вы слышите в «Чайке» корень чаяний?
Маркович: Просто есть чайки, а есть отчайки, а есть те, кто убивает чаек. Иногда это один и тот же человек. Треплев, например. В кого он стреляет, когда убивает чайку? В себя.

культура: Вы еще и расставляете акценты?
Маркович: Опорные точки в пьесе. Как, например: «Отчего вы все время ходите в черном?» – говорит Медведенко Маше. Ведь это не «почему». Что значит «отчего»? С какой стати, вы, Маша, видите в себе Гамлета?

культура: В смысле — позируете?
Маркович: Само собой. Ведь «Чайка» же еще и о представлении. Как мы представляем себя себе и другим.

культура: Вам самому какая из пьес Чехова ближе?
Маркович: Не могу сказать. Люблю все пьесы одинаково.

культура: Обязательно ли для перевода любить текст?
Маркович: Если не любишь то, что делаешь, лучше не делать.

культура: А как тогда быть с заказными переводами? Например, как в том случае, когда Вы работали над «Лесом» с Фоменко?
Маркович: Вообще-то я «Лес» уже переводил раньше. Но с Фоменко полностью переделал.

культура: Во время репетиций?
Маркович: Да. А у Фоменко есть собственный ритм, очень стремительный. Он сказал: давай так, я буду читать по-русски, ты отсчитай три секунды и начинай по-французски. Если отстанешь на пять секунд, значит, что-то не в порядке.

культура: То есть звучание фразы должно быть примерно равным по долготе?
Маркович: Вопрос не в длине фразы, а в энергии. Самому Фоменко перевод не требовался, он был нужен актерам. Но текст должен был остаться живым и русским. Только по-французски.

культура: С чего началась Ваша работа над произведениями Достоевского?
Маркович: Моя мама преподавала французам русскую грамматику. И как-то раз ее попросили прочесть студентам «Идиота» по-французски. Она читает и видит, что когда там сто тысяч рублей горят и в оригинале Лебедев абсолютный бред несет, по-французски в одном переводе он несет не совсем бред, а в другом совсем даже не бред. Это с одной стороны. С другой, если какой-либо писатель-не француз важен для французской литературы, это именно Достоевский. Как можно представить Сартра, Камю, да кого хотите — без Достоевского? Нельзя. Что делает переводчик? Он доказывает читателю, не понимающему по-русски, что тот, кого он переводит, — хороший писатель. Такова задача переводчика. Но мне не нужно было это доказывать. Значит, я подумал: а почему нет бреда в той сцене? Это коренным образом связано с историей литературы. У нас во Франции писатель не бредит. Никогда. То есть литература связана, как бы подсознательно, с правдой и красотой.

культура: В тексте не может быть заикания или шепелявости?
Маркович: Это другое. Хаоса нет. Ведь что происходит в той сцене с деньгами? Вдруг возникает пламенный хаос. И весь роман построен вокруг этого пламени. Так вот, первое, что я подумал: почему бы не сохранить бред. Второе: кто говорит в тексте Достоевского? В «Идиоте» можно подумать, что существует некий рассказчик. И даже если он кажется всезнающим, на самом деле знает только половину, четверть, а иногда и ничего. Правда и красота больше не связаны. В том-то и модернизм Достоевского, зачатки XX века. И третья линия — субъективное начало. Без которого нет речи. Например, когда говоришь: «Да не знаю я». Не имея в виду, что не знаешь. Это означает «оставь меня в покое». Русский читатель тут же это поймет.

Значит, надо менять коренным образом подход к языку, чтобы перевести Достоевского. К примеру, возьмем «Преступление и наказание». Все тяжело, все давит. Все воняет. И все считают шаги. И когда ты все это вместе связываешь, то неожиданно приходишь к Лазарю. Камень-то тяжелый. Отодвинь его — просит Христос. Марфа говорит: дух идет, он умер. А затем Лазарь выходит. То есть странности повествования говорят о воскресении. О присутствии в романе не смерти, а жизни, просто ее не видишь. В том-то и заключается, как мне кажется, одна из главных тайн Достоевского — что у него все так ясно, как присутствие Бога, когда в Него веришь. Я, говоря между нами, не верю, но это уже другое дело…

культура: С недавних пор Вы переключились на переводы с китайского. А осталось ли в русской литературе еще что-то, что бы Вам хотелось перевести?
Маркович: Конечно. Есть задумки. Хочу перевести нескольких романтиков. Закончить перевод «Странствующего жида» Жуковского. Потому что это очень важное произведение, звено между Пушкиным и Достоевским. Но после «Онегина» мне нужно отдохнуть. «Онегин» — это мой лучший и главный перевод. Я работал над ним 28 лет. Еще мне бы хотелось составить книгу о пятистопном ямбе.

культура: Разве его возможно передать по-французски? Считается, что во французском его нет.
Маркович: Можно исходить не из французской литературы, и не из понятия «а что подумают люди», и не из состояния французского языка. Все относительно. Я недавно подумал: во французском есть слово, которое очень трудно передать по-русски, reconnaissance. Оно означает признательность. Я благодарен автору за возможность моего существования. За то, что он сделал. Но, кроме того, reconnaissance — это узнавание вновь. А в этом и есть суть перевода.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть