Людоед из «Городка»

23.09.2012

Елена ФЕДОРЕНКО

Двадцать лет назад зарождался замысел всенародно любимой программы «Городок». Это и послужило поводом к нашей встрече с замечательным артистом и собеседником Юрием Стояновым.

культура: Помню Ваши выпускные спектакли в ГИТИСе. Фактурный красавец, герой-фрачник: литовский князь Миндаугас, шекспировский Герцог... Но слава пришла гораздо позже, и — не в театре. Можете прокомментировать?

(фото: PHOTOXPRESS)Стоянов: Ваш вопрос обнимает период в 18 лет — именно столько прошло между выпускными спектаклями и «Городком». Что сказать? Такая пауза в судьбе актера – это трагедия. «Городок» — ответ на все, что не получилось за эти годы, реванш за несыгранное, неспетое, реакция на свою ненужность. Ответ на безответность. Иногда так хочется разозлиться на всю жизнь в ленинградском БДТ, что предшествовала «Городку»! Но… даже наиграть злость не могу. Улыбаюсь. Если бы я был востребован в БДТ, наверное, на том бы и успокоился.

культура: Помню, как замечательный педагог Владимир Левертов говорил, что в профессии Вам будет очень нелегко.

Стоянов: Конечно, он имел в виду мой характер. Знал, что я человек гордый, и понимал, что в нашей профессии компромиссов это не лучшее качество. К тому же видел несоответствие внешних и внутренних данных. Первое впечатление, которое я производил, — сытый, благополучный, ухоженный, спокойный молодой человек. А по нутру — холерик, нутро — абсолютно расколотое, раздробленное, нервное. Левертов это несоответствие называл моей главной проблемой. Своим актерским инструментом — душой, характером — предстояло научиться пользоваться.

Он предсказывал: «У тебя есть два пути: либо ты станешь большим актером, но сильно за тридцать, либо никогда тебе актером не стать, что ужасно, потому что спиться у тебя не получится, характер не тот». Как в воду глядел!

культура: Сегодня очевидно, что пойти в БДТ к Георгию Товстоногову, где труппа собрана, как коллекция, и каждое место занято, — шаг опрометчивый.

Стоянов: Там была и другая проблема — ушедшие актеры. Кто-то умер, кто-то покинул театр, но все оставили след — даже в сознании Товстоногова. Ему хотелось найти похожих. После выпускного показа я услышал довольно громко сказанную в свой адрес фразу: «Это второй Паша Луспекаев!» Луспекаева я обожал и обожаю, но я — не Паша Луспекаев, я — Юра Стоянов. Чем чаще меня сравнивали, тем страшнее мне становилось. Ведь второй Иннокентий Смоктуновский уже бегал в массовке БДТ...

культура: Вы кто сейчас — москвич, петербуржец? Или остались одесситом?

Стоянов: Не без удовольствия повторяю биографию Жванецкого — одессита, влюбленного в родной город, работавшего в Петербурге и уже многие годы живущего в Москве. Удобная позиция: не разрешаю в Питере хулить Москву, а в столице плохо говорить о Петербурге. Большую часть времени провожу в Москве: здесь семья, но прописка все равно остается питерская, и «Городок» снимаем в Питере.

культура: Как строился «Городок»? Связан ли он с городом детства, ведь одесситы рождаются с особым геном юмора?

Стоянов: Мы с Ильей Олейниковым южане: он из Кишинева. «Городок» вырос из передачи Кирилла Набутова «Адамово яблоко» — первого в России тележурнала для мужчин. В рубрике «Анекдоты», повторявшейся раз в месяц, мы впервые и появились с Ильей дуэтом.

В начале 90-х годов 5 канал питерского телевидения экспериментировал: тормозов никаких. Вперед выводили внутренняя цензура и вкус, иначе можно было распоясаться невероятно. Эти годы — начало независимого российского телевидения. Мы оказались счастливыми людьми, потому что вместе с телевидением пошли в первый класс и вместе с ним закончили десятый.

В 92-м «Городок» задумывался, в 93-м появился. Я почувствовал себя технически подготовленным, чтобы выпускать продукт, за который могу отвечать как режиссер, продюсер, актер.

культура: Тогда и покинули театр?

Стоянов: Я на канале жил: ночами, сутками, месяцами. Когда приходил в театр, то попадал в другую систему координат, в абсолютную несвободу. Читал расписание, изредка находил свою фамилию в последних строчках. Меня уже узнавали на улицах, и возникала некоторая неловкость. Надо было принимать решение, но по своему характеру я бы его так и не принял, если бы рядом не оказался человек, на которого можно опереться. Илья, что называется, выступил гарантом моего выбора. Я положил деньги в надежный банк, у которого за двадцать лет не случилось ни кризиса, ни инфляции. Банк этот — наши отношения.

культура: «Городок» — Ваша идея или проект заимствованный?

Стоянов: Телешоу двух актеров довольно много, особенно в Англии. Там останавливаются на нескольких постоянных масках. То, что позволили мы, — вместо четырех персонажей — более четырех тысяч жителей городка — беспрецедентно. В этом смысле наш «Городок» — абсолютно антипродюсерский проект. Прибыльный бизнес так не строится: столько героев, сюжетов, гримов, костюмов — это тяжело снимать. Но ужасно интересно и свободно, потому что есть баловство и непредсказуемость.

культура: За два десятилетия программы, как правило, старятся. Откуда берете кураж?

Стоянов: Из интереса друг к другу и окружающим — все люди смешные! Нужно только уметь наблюдать за ними. Я «людоед» по своей сути, людей жру глазами и обожаю придумывать внутренние монологи. Мы сидим с вами в кафе, обернитесь — вокруг семь человек, все — мои люди. Только надо подсмотреть, «подслушать» и, как художник-карикатурист, усугубить детали.

культура: Ваши старые шутки вижу в других программах…

Стоянов: Я тоже, но никто ничего не ворует. Просто это сетевой бизнес. Авторы других программ смотрели «Городок», потом забыли, а затем вспомнили. Шутки всплывают в памяти. Буквально вчера увидел в «6 кадрах» историю, за которую мы десять лет назад получили ТЭФИ.

культура: Вы с Олейниковым еще и родились в один день с разницей в десять лет. Меня удивляет, почему никто не воспользовался этим PR-козырем?

Стоянов: Тогда не было PR-служб и людей, придумывающих биографии, разводы, свадьбы, объявляющих прощальные туры по стране, которые тянутся десятилетиями. И мне, и Илье стало смешно, когда мы узнали, что родились в один день. Основательный Илья сказал: «Покажи паспорт, не верю».

культура: Раскрыв на экране столько женских слабостей, как Вы теперь к дамам относитесь?

Стоянов: Помимо баловства и хулиганства, тут есть какая-то тайна. Не люблю ее формулировать даже для себя. В тот момент, когда я оделся, не знаю, кого буду играть, клянусь. Есть текст, зеркало и удивительный гример Галя Пономарева. Она понимает, о чем я думаю. Словно через корни волос, которые она мне закручивает, ей передаются мои мысли. Я начинаю что-то бормотать и чай уже пью как-то иначе.

Не хочу высекать юмор из того, что я ряженый. Традиция, когда мужчина играет женщину, стара — и в истории театра, и в народных дуракаваляниях: напяливали юбки, чулки, груди подкладывали, губы и щеки рисовали свеклой и шли щеголять. Но в актерской игре нечто иное... Хочу, чтобы потом сказали, что образ получился точный. Мне легче — женщины боятся быть некрасивыми и смешными, а я нет. Во мне же нет комплексов немолодой актрисы. Бывает, такие оправдываются и, давно забыв о форме, делают из заметных проблем комедию: вот-де я такая смешная! Нет, милочка, ты просто плохо выглядишь и физически опустилась. А смешную или забавную надо играть.

(фото: ИТАР-ТАСС)

культура: Желание пойти на сцену — из детства?

Стоянов: У нас такая профессия — если ты не думаешь о своем детстве, то теряешь важные внутренние связи. Это не значит, что нужно повсюду оставлять следы детской неожиданности, но вспоминать обязательно.

У меня такое ощущение, что все происходило вчера. Детство было интересное, веселое, сытое и благополучное. Наше представление о благополучии: отдельная квартирка и хорошая библиотека, машина даже не рассматривалась. Большим плюсом считаю, что вырос в двуязычной семье, в двух разных мирах. Семья отца жила в маленькой халупке у моря, в метрах ста от воды. Здесь сохранялся деревенский болгарский уклад, натуральное хозяйство: коза, корова, виноград, красный перец. За забором был завод, где работала русская половина семьи, жившая через километр, в городском доме. Между этими двумя вселенными, на одной и той же Пересыпи, на пересечении города и деревни, я вращался и паразитировал. Болгарской бабушке говорил, как плохо меня накормили. Получал свое и шел с такой же точно просьбой к бабушке русской.

культура: Любили поесть?

Стоянов: Как и сейчас. Готовили потрясающе вкусно, хотя и во времена тотального дефицита. Когда решил стать артистом, клянусь, не помню. Это какая-то данность, без выбора и метаний. Родственники говорят, что начал кривляться с двух лет. Русская бабушка работала в кинотеатре заводского клуба. Репертуар — потрясающие отечественные фильмы, вся история немого кино, Чаплин, Макс Линдер, итальянский неореализм...

культура: В студенческие годы Вы выделялись хорошим образованием. Заслуга родителей?

Стоянов: Одесской средней школы № 27. Я просто прилично там учился. Поступив в институт, почувствовал, что уровень преподавания в нашей школе был посерьезнее. При всех моих огромных минусах меня спасали и спасают два качества: я любознателен и легко обучаем.

культура: Мама что преподавала?

Стоянов: Украинский язык и литературу, и я не разделяю ерничества по поводу украинского языка, попыток подменить его суржиком и сыграть украинца, когда начинают просто «гэкать». Это большой, серьезный, великий язык. Необыкновенно эмоциональный, сентиментальный и грустный. А как богат он по мелодике и напевности!

культура: Виртуозное владение гитарой — из музыкальной школы, наверное?

Стоянов: В музыкальную школу мама отвела, но меня не приняли. Во мне есть такое антиактерское качество: прежде чем что-то сделать, думаю — а как я буду выглядеть? Как достоинство внутри себя соблюсти? Вошел в кабинет, а там сидит похожая на жабу женщина и смотрит на меня равнодушно. Ткнула пальцем в клавишу — «повтори ноту», а я, вместо того чтобы воспроизвести звук (качество нормального артиста), подумал, что покажусь дебилом. Повернулся и ушел.

А гитара? В 60 –70-е годы гитара — огромная часть жизни, инструмент номер один: звучала в подъездах, на пляже, над городом, над страной. Я подбирал сам, никогда не играл медиатором, только пальцами, изобретал уже созданный велосипед, большинство из нас были самоучками. Меня тянуло в сторону эффектного исполнительства — когда очевидно мастерство. Отсюда страсть к испанской гитаре, к фламенко, к сложному аккомпанементу. Придумывал какие-то приемы выпендрежные, и могу произвести впечатление виртуоза, каковым на самом деле не являюсь. Порой играл сутками, методично отрабатывая какой-нибудь пассаж. Гитара была самым коротким путем к профессии. Кто-то ходил в кружки, кого-то снимали в кино, кто-то играл в самодеятельности или уже поступил в театральный институт. А если всего этого нет? Гитара — моя актерская песня. Зато сейчас, когда надо встретиться со зрителями, у меня серьезный тыл: я не буду рассказывать смешные истории со съемочной площадки и поддерживать их роликом 15-летней давности, а могу взять инструмент и удивить. Удивить — это самое приятное в актерской профессии. Так что гитара — единственное занятие, победившее мою лень.

культура: Вы ленивы?

Стоянов: О, да! Хотя сейчас кручусь, как заводной волчок. Знаю, что 16 октября — ближайший свободный день. Буду валяться, бренчать на гитаре и целовать дочку — и больше ничего!

культура: Вы же многодетный отец…

Стоянов: Да, есть и карточка социальная, выданная, кстати, в Москве, а не в Петербурге.

культура: …и заботливый сын.

Стоянов: Нормальный сын.

культура: Но я только что слышала Ваш разговор с мамой…

Стоянов: С мамой беседую каждый день и не по одному разу. Мама интегрирована: она и в интернете, и в скайпе — общаться несложно. С мамой никогда не было отношений литературных: «— Любимый сынок, как я горжусь тобой… — Мама, как прекрасно, что ты есть!» Мы говорим на языке иносказаний, у нас отношения веселые. Серьезных женщин, с которыми меня связывали даже очень близкие отношения, как будто и не было в моей биографии. Зато у меня есть друг, с которым мы любим одно и то же, и еще один — с ним мы ненавидим одно и то же. А с женой Леной мы смеемся над одним и тем же. И это — самое высокое.

культура: Какое место в Вашей жизни занимает семья?

Стоянов: Главное и основополагающее. Какое место в нашем возрасте занимает семья, когда у тебя ребенку девять лет? Моя семья никогда не требовала никаких благ. Они поддерживают меня в отказах от съемок. Им не все равно, как я зарабатываю.

культура: А что у Вас сейчас в театре?

Стоянов: Пауза. Приоритет — кино. Я столько десятилетий любил кино больше, чем оно меня, и теперь благодарен всякой взаимности…

культура: Стали неизбирательны?

Стоянов: Отчасти. Для меня важно, чтобы со мною встретились и поговорили. Должен посмотреть на режиссера и спросить: как ты хочешь, чтобы я это сыграл? Если вижу, что он знает и с любовью рассказывает о том, что хочет, — пойду, не прочитав сценарий. И в последний съемочный день с удивлением узнаю, что мой герой погибает. Утрирую, конечно, но по сути — так. В ближайший год я буду сниматься в картине о Москве ирландского режиссера Джонни О’Рейли. Абсолютно российская история — про нас и наш город, без всякого издевательства. Известный комедийный актер (это не про меня, просто совпало) с невероятными проблемами со здоровьем решает прожить один день, как последний, оттянуться… Мне интересно сыграть умирающего человека. Возможно, весной снимусь во французской картине, но не уверен, что у меня получится. Хотят, чтобы я сыграл француза-алкоголика. Там не могут сыграть пьющего человека, когда сам этот процесс — часть судьбы, результат прожитой жизни. Требуют, чтобы я играл на французском и без акцента. Возьму педагога, попробую, но если пойму, что все силы на это уходят, откажусь. Хотя роль колоссальная.

культура: А в театре остались какие-то роли?

Стоянов: В «Балтдоме» — любимый мной спектакль «Перезагрузка», играю Кочкарева во МХТ в «Женитьбе». Есть еще «Вишневый сад» — российско-украинский проект, придумывался под юбилей Богдана Ступки, с которым мы дружили. Он должен был играть Фирса, а я — одну из самых моих любимых и трепетных ролей — Гаева...

культура: Вы рекламируете одну из систем спутникового телевидения. Ощущаете при этом личную ответственность?

Стоянов: У вас такая живая и необычная газета, что я готов объяснить. В рекламе не снимался никогда — только в «Городке» по спонсорским обязательствам. С телевидением история простая — рекламирую то, чем занимаюсь. По сути говорю: смотрите телевизор, но смотрите его качественно. В кадре я не рекламный персонаж, а Юрий Стоянов, и несу ответственность, потому что все построено на доверии лично ко мне. У узнаваемых артистов сейчас есть такая фишка: не давать автографы и не фотографироваться со зрителями. А вот Чарли Чаплин говорил, что благодарен зрителям, которые были столь добры, что сделали его знаменитым. Когда ты маленьким мальчиком ходил по улицам, почему хотел стать артистом? Вот по-честному? Чтобы тебя узнавали на этих улицах. И теперь, когда зрители привели тебя к успеху, ты начинаешь отворачиваться от них? Ты получил кредит доверия, и обмануть своих зрителей в рекламе — это хуже, чем сняться в плохом фильме.

(фото: PHOTOXPRESS)

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть