Андрей Битов: «Профессиональны сейчас только политики и убийцы»

25.05.2012

Алексей ЧЕРЕПАНОВ

Автору «Пушкинского дома» исполняется 75. Мы беседуем на кухне, очень напоминающей малюсенькую квартирку дяди Диккенса, чьи матерные речи любил слушать главный герой знаменитого романа Лева Одоевцев. Старинный буфет. Писатель в засаленном халате варит кофе и курит ароматные самокрутки…

культура: Андрей Георгиевич, как будете юбилей праздновать?

Битов: А никак. Не хочу его праздновать. Что мне придумают, то и будет. Но я соглашаюсь на интервью вашей газете, например.

культура: Но Вы же существенное значение цифрам придаете. 75 для Вас — это что?

Битов: Можно сказать, что мои 75 лет являются и столетием тоже, потому что уже четыре поколения читателей меня читают. И отцы меня читали, и внуки начинают читать. Получается, что как писатель я существую дольше, чем живу.

культура: Вы ощущаете себя большим русским писателем?

Битов: Не моя категория. Довольно глупая табель о рангах. Я просто, по-моему, ничего не написал плохо. Хуже, чем мог бы, — так скажем. И к счастью, не очень много. Сейчас складывается собрание сочинений — удивительно ясно, просто и точно. Восемь томов прозы. И все.

культура: А стихи Вы не хотите выпускать?

Битов: Они отчасти входят в тексты. В принципе, была одна исследовательница, Елена Хворостьянова, которая вдруг хорошо и лестно для меня написала про мои стихи. Она полагает, что у меня первый том должен быть обязательно стихов, поскольку в стихах осуществляется вся разминка и вся проекция будущей прозы. На самом деле, она права в чем-то… Для меня самое трудное — это начать писать.

культура: С Набоковым была подобная история. Начинал со стихов.

Битов: Не знаю, что с Набоковым, но к своим стихам отношусь, как, впрочем, и к прозе, достаточно спокойно. Но стихи для меня важны, и как ни странно, они становятся от времени лучше. Живут себе и живут. Потому что уж если бессмысленно понятие «профессиональный писатель», то тем более бессмысленно для русской великой традиции понятие «профессиональный поэт». Вот это абсолютный абсурд. Если профессией считать то, как вы зарабатываете на жизнь, пушкинский принцип остается неизменным: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». А если говорить о производстве, то мне как раз нравится в русской литературе то, что она никогда не была производством. В этом отношении она всегда и отставала от Запада, и опережала его. Человек создавал образцы самого себя и по ним передвигался и развивался сам.

культура: В этом смысле слово «беллетристика» в России имело уничижительное значение.

Битов: Видите ли, у нас все слова в кавычках. Немцы в какой-то книге по филологии написали исследование языка Третьего рейха. Какой был самый распространенный знак пунктуации при тоталитарном строе? Ответьте.

культура: Восклицательный, наверное?

Битов: Вот, все отвечают так. А на самом деле — кавычки. Так называемое. Сейчас есть так называемая «демократия», так называемый «либерализм», так называемая «свобода слова»… Все так называемое. Все подвергнуто унижению или сомнению — на всякий случай. Поэтому русский язык надо стараться слышать, чтобы он не был искажен в твоих текстах, и тогда он за тебя твою правду скажет. Без кавычек. Чтоб никакой этой ехидцы, в общем, пошлой и безграмотной, ничего так называемого не было. Существует великий язык, который все назвал. Попробуй — пойми и употреби слово в значении, если не истинном, то хотя бы в том, в каком ты его понимаешь. Тогда получается складность. Эта складность, она меня привлекает.

культура: Часто слова замыливаются в процессе употребления…

Битов: От этого и приходится освобождаться. У тебя как у автора не должно быть слов замыленных. Слова не виноваты. Если есть в России подлинный герой — это наш язык. Он выстоял революцию, перестройку и все переваривает по-прежнему. Настоящий имперский язык. Он очень хорошо учится. А мы учимся не всегда хорошо. Есть замечательное: «Не позволяй душе лениться!… Душа обязана трудиться…» Что-то в этом роде должно происходить с каждым нормальным думающим человеком, и тогда все слова лишаются шелухи. А потом сядешь, напишешь не кому-нибудь, не для чего-нибудь, не для денег, не для славы и не для читателя.

культура: А как же читатель-то?

Битов: С читателем сложнее вопрос, потому что, в принципе, надо же все-таки думать о нем! Так вот, мое поколение возникало в то время, когда о читателе совсем не думалось, ибо не было востребованности. Не было уверенности, что написанное будет напечатано. Публиковалась какая-то жвачка, а не литература.

Если ты начинал писать, ты становился современным писателем, и с тобой рядом никого не оказывалось… Мы находились в положении нуля. Это замечательно! Современной литературы при мне, а я окончил школу практически при Сталине, не существовало. Существовали соцреалистические официальные писатели. Их можно считать профессионалами, они этим зарабатывали. И славу, и деньги. Славу — официальную, деньги — реальные. А писали они очень плохо и очень опустили русский литературный язык, не в смысле богатства его, а в смысле того, что он должен собою исполнять. Так что, получается, я воспитан XIX веком русской литературы.

культура: Через поколение...

Битов: Потому что не было возможности. Когда я начинал читать Платонова, Зощенко, Мандельштама, Булгакова, Цветаеву, все это было так называемым, и этого как бы не существовало. Достоевский не существовал, и я храню его книжку как зеницу ока.

культура: Какую?

Битов: «Бедные люди». Как Сталин умер, так вышла первая книжка, которую Достоевский написал, — «Бедные люди». А следующей вышла та, которую он написал второй, и так далее. Пока дошло до «Бесов», до дневников... Все раздвигалось страшно медленно. А жили нормальной советской жизнью. Зона был безграничной. То есть была настоящая зона страшная, и была зона, в которой все жили «нормальной» жизнью…

Мы ничего не знали. И это создало особую энергию возникновения. Литература рождалась заново в умах непросвещенных, но именно просвещенных. Темных, но просвещенных чем-то другим — классической русской литературой. С ней ничего нельзя было поделать. Она была написана, и все. К ней можно было приставить дурной комментарий, дурное предисловие, или как-то ее купировать, или уменьшить тираж, произвести какой-то отбор. Но она была.

культура: Как Вы к Пушкину пришли?

Битов: В несколько этапов. В основном я пришел к Пушкину из-за того, что мне надо было задуматься, чем занимается мой герой Лев Одоевцев в «Пушкинском доме». И поскольку я сделал его литературоведом, я подумал: ну а как же я ничего об этом не знаю? Надо было придумать что-то, и я тогда придумал эту параллель с Тютчевым. Случайно наткнувшись на его стихотворение «Безумие», тут же сопоставил с пушкинским «Пророком» и написал работу за Лёву. Спрятавшись за героя, я написал этот текст.

А началось все в 1949 году, когда праздновались юбилеи Сталина и Пушкина. Сталину — 70, Пушкину — 150. Мне поручили доклад по Пушкину, и я добросовестно, как советский пионер, его читал. Тогда он мне понравился значительно меньше, чем Лермонтов и Гоголь. Но судьба Пушкина меня зацепила. Тогда же я усомнился в том, что заяц перебегал ему дорогу… Через пятьдесят лет мы установили памятник зайцу в Михайловском. Понимаете, пятьдесят лет ушло на это! Все очень медленно созревает. Но с 49-го года я могу считать себя пушкинистом.

Я часто изобретал велосипед или порох и не считаю это таким уж большим пороком. В любом случае все, что я придумал, я придумал для себя первый. Это тоже важно — первенство. Человек должен быть первым, хотя бы для себя. Каждый живой человек является фронтом всего человечества, всего времени, и поэтому писательство неискоренимо. Действительность перед ним всегда неописанная, неописуемая. Выйдите на улицу, и вы поймете: то, что сейчас происходит, никем не описано.

Я прошел свой путь, даст бог мне написать еще что-то. Но недостатки в человеке с возрастом не уходят, а увеличиваются.

культура: А говорят, мудреет человек.

Битов: Куда мудреет? Он сохнет. Ему все становится яснее, виднее, поскольку отпадают многие соблазны. Это нельзя назвать мудростью. Опыт не является мудростью. Опыт — это очень вредная вещь.

культура: И даже для писателя? ?

Битов: Очень вредная. Если человек опытен, значит, он уже не способен. Надо быть безопытным человеком. Опыт становится частью твоего автоматизма. Рука чему-то научилась, голова чему-то научилась, мысль чему-то научилась — это одно. А вот опыт — это отрицательная часть твоей жизни, потому что все, что ты в опыте приобрел, — отрицательное. Вы можете назвать опыт счастья? Не получается. А опыт несчастья — кому он нужен? Мастерство — оно может возникать. Мастер — не любитель и не профессионал. Я не обладаю, к сожалению, рабочими специальностями, но всю жизнь завидовал тем, кто работает с деревом, — столярам и плотникам. Мастера, о которых Василий Белов писал в «Плотницких рассказах», — разве это профессионалы? Профессиональны сейчас только политики и убийцы. Вот я, например, вообще ничего не умею. А когда пишу, что-то начинаю понимать и уметь. Хотя я уже старый писатель и мне нечего писать. Я каждый день могу написать роман. Каждый день — новый роман. Но я его не буду писать.

культура: Почему?

Битов: Потому что они уже написаны. Те четыре, которые есть… Даже если возьму новый материал, будет перепев. Вот это я называю производством. Я нового не сумею сделать. Для себя нового. А поскольку моя работа никому не наносит вреда…

культура: С этим можно поспорить.

Битов: Ну что такое писатель? Да ерунда собачья. Абсолютная ерунда.

культура: Один мой знакомый начитался «Степного волка» Гессе и пошел бороться с машинами, как в книге. Закончилось все больницей.

Битов: Заставь дурака богу молиться, он и лоб разобьет! Я не читал Гессе ни одной строки. Поэтому не могу вам ничего сказать. Знаю, что это очень хороший писатель.

культура: А почему не читали?

Битов: Потому что я вообще очень мало читал. Мне нужно чтение, когда оно что-то дает. Мне уже было поздно Гессе читать. Понимаете, книг всего по жизни по-настоящему усваивается хорошо если сто. А все остальное — это сведения, знания. Я и Пушкина всего не читал, хотя занимаюсь им уже сорок лет. Никто не читал всего Толстого, даже те, кто делает вид. И никто не читал всего Достоевского.

культура: А какие Ваши сто книг? Или десять хотя бы.

Битов: Мама после войны обменяла на рынке на какое-то фашистское одеяло две книги. Они были из Золотой библиотеки детской. Дореволюционной. Так что я научился читать по старой орфографии. Это были «Робинзон Крузо» и «Записки охотника» Тургенева. Я их читал, шевеля губами, по слогам, по буквам, и они навсегда во мне улеглись. И до сих пор мне это очень важно — текст, который надо читать с той скоростью, которая доступна твоему сознанию.

культура: Вы верите в судьбу?

Битов: Всех занимает слава, известность. А меня интересует понятие «судьба». Может ли быть посмертная судьба у писателя, не имевшего прижизненной судьбы?

Сколько будет тебя после смерти и сколько будут жить тексты — это очень странная история. Как они выдыхаются, как они проявляются. Я думаю, самые мои любимые писатели прошлого, мои отцы — Платонов, Зощенко, Заболоцкий, Мандельштам — они не прочитаны, недопризнаны.

Я имел дело с абсолютными открытиями в литературе. Роман «Виктор Вавич» Бориса Житкова, который был даже набран и издан в 1941 году, но потом уничтожен. Единственный экземпляр сохраненный мне показывала еще Лидия Корнеевна Чуковская. Политика и идеология много делают ужасного с судьбами. Они не дают людям прожить свою судьбу. Не дают им как бы выстрадать и выступить. Это довольно страшная мысль, которая меня посещает…

У меня уходят коллеги один за другим. Некоторым я не могу простить, что они ушли, как, скажем, Белле Ахмадулиной. Она еще будет жить и, наоборот, проступит над своим образом славы. Над образом славы всплывут ее стихи. Только-только начинают всплывать над образом славы стихи Высоцкого.

Листаю один из номеров «Нового мира». Дмитрий Быков, который сейчас всюду, вдруг хвалит Захара Прилепина. К обоим я отношусь хорошо. «Я думал, — пишет Быков, — что он просто хороший писатель, а он, оказывается, большой писатель». А хвалит он его на основании того, что Прилепин хорошо написал о Леониде Леонове, который для нас вообще не существовал, а был официальный советский писатель.

И вдруг мне стало страшно, когда я прочитал эту простую фразу, — Быков хвалит Прилепина за то, что тот хвалил Леонова… Я понял, что больше всего на свете человек боится забвения… Это слово «забвение», старинное слово, оно на меня дохнуло настоящим холодом могилы. И понял, что подсознание человеческое очень борется с забвением, поэтому рождаются дети, и все над ними так клохчут…

культура: Это хотя бы естественно.

Битов: Мне сегодня сон приснился. Такая странная анкета, там надо было быстро ответить на какие-то вопросы. Два из них я запомнил. Один: кого в Коммунистической партии было больше — большевиков или меньшевиков? Какой процент? Меньшевиков, — ответил я, — 60 процентов. Мне сказали: «Правильно».

Второй вопрос, который я запомнил, был уже из интернета. Что означает на интернет-языке «Ах ты, Бенедикт»? И с этим я и проснулся, потому что в этот момент пришел мастер чинить телефон. Я проснулся с мыслью: что же это может обозначать: «Ах ты, Бенедикт»?

культура: И что же?

Битов: Наверное, недовольство кем-то — девушкой, адресатом. Я благодарен ангелу своему, что он мне шепнул эту фразу. И я думаю, что под заглавием «Ах ты, Бенедикт» можно пьесу написать или роман.

Распечатать

Поделиться

Назад в раздел
Оставить свой комментарий
Вы действительно хотите удалить комментарий? Ваш комментарий удален Ошибка, попробуйте позже
Закрыть
Закрыть